Читать онлайн «Удивление перед жизнью. Воспоминания». Страница 107

В 1952-м или 1953 году Союз писателей проводил семинар молодых авторов. К тому времени театры ставили две мои пьесы: «Ее друзья» и «Страницы жизни». Без всякого самоуничижения скажу, что они не отличались художественными достоинствами и если имели некоторый успех, то благодаря тому, что не шли в потоке «широкоформатных», а рассказывали о жизни простых смертных, да и актеры и режиссеры были замечательными. И вот, видимо, благодаря этим пьесам я и был приглашен участвовать в проводимом семинаре.

Молодых авторов со всего Советского Союза съехалось множество, и мы были разбиты по жанрам и группам. Моими руководителями оказались Александр Александрович Крон, Иосиф Леонидович Прут и Александр Петрович Штейн. Я знал их всех по именам, но никогда не видел вблизи. Помню, как они вызвали меня на беседу и достаточно сурово разбирали мои сочинения. Разговор шел справедливый и доброжелательный. Не помню, кто сказал: «Вот тут есть один хороший диалог, несколько фраз, он намекает на некоторые способности автора». Прошло сколько-то дней по окончании семинара, и меня позвали к тому самому телефону в Зачатьевском монастыре, который был расположен не в нашем громадном, длинном коридоре, а в другом, через площадку от нас, таком же длинном и громадном. Люди были в те времена любезные, и меня, несмотря на то, что телефон принадлежал «тому» коридору, всегда звали. Позвали и на этот раз. «Товарищ Розов, – деловито произнес молодой женский голос, – вам надо прийти в Союз писателей и подать заявление о приеме в члены Союза. Вы рекомендованы руководителями Всесоюзного семинара». Скажу прямо, никакого приступа радости я не испытал, так как считал: состою я в каком-то Союзе или не состою, это к прямой работе отношения не имеет. Скорее, налагает на меня определенные обязательства, раз я буду членом Союза. А я подобных обязательств всегда избегал. Словом, я сделался членом Союза писателей. Об этом Союзе, созданном практически по решению Сталина, когда-нибудь кто-нибудь напишет интересное исследование. Я же скажу только: в нем было много плохого, но и много хорошего, драматического и забавного. Повторяю, это отдельная тема для многотомного труда.

Промахну большой отрезок времени и сразу скажу – там завязалась наша тройственная дружба: Арбузов, Штейн и я. Беспристрастная, требовательная и даже беспощадная в оценке работ друг друга. Подружились мы, видимо, и по чисто бытовой причине, так как жили в одном доме, построенном в пятидесятых годах, и даже в одном подъезде. И как ни покажется странным, речь в этой заметке пойдет не об Алексее Николаевиче и не об Александре Петровиче, а о жене Александра Петровича, Людмиле Яковлевне Штейн-Путиевской. Нет, она не была выдающимся художником, хотя именно этот вид искусства был ее профессией. Не ушла она и в науку или в какое-нибудь художественное ремесло, профессионально Людмила Яковлевна, насколько я знаю, не выделялась ничем. И тем не менее это была яркая, я бы сказал, исключительная личность. В чем же состояла эта ее исключительность? В умении объединить вокруг себя интересных людей своего времени. Может быть, выражусь несколько старомодно, но в ее доме был салон. Тот самый салон, какой так подробно и с таким блеском описан Львом Толстым в романе «Война и мир».

Кто только не бывал в доме Штейнов в минувшие годы! И адмиралы, и генералы, и народные артисты, и знаменитые барды, и выдающиеся ученые – и всегда там был накрыт большой круглый стол красного дерева, уставленный закусками, сластями, винами. И когда ни зайдешь – по делу или без дела, на правах соседа, – всегда кто-нибудь из известных людей тут как тут. Интересные беседы, споры, обмен услышанными новостями, а нередко и в прямом смысле слова художественные вечера. Впервые я услышал Владимира Высоцкого именно в доме Штейнов, он исполнял свои новые песни, в том числе ставшую знаменитой «Идет охота на волков». Исполнял с какой-то особой пронзительностью, навсегда врезавшейся в память. Как всегда, отбивая ритм рукой, читал свои стихи Андрей Вознесенский. С глубокой проникновенностью пел Булат Окуджава. Своим слегка выспренним тоном, сама наслаждаясь музыкой стиха, читала, будто пела, свои стихи Белла Ахмадулина.

Я уже не говорю о чисто драматических актерах, потому что пьесы Александра Петровича шли широко, в них играли знаменитые актеры, и конечно же, они украшали круг знакомых Людмилы Яковлевны. Скажу кстати, гостеприимство Штейнов хотя и было несколько элитарным, но там собирались люди разных взглядов и на искусство, и на жизнь. От этого беседы нередко переходили в горячие споры, но никогда не приводили к раздорам и ссорам. Терпимость к чужим мнениям являлась как бы законом.

Эрудированность Людмилы Яковлевны, особенно в сфере театральной, была почти феноменальна. Бесчисленное количество раз я обращался к ней по телефону с тем или иным вопросом, и Людмила Яковлевна отвечала сразу или говорила: «Викторчик, я сейчас узнаю и перезвоню». И действительно, через десять – пятнадцать минут раздавался звонок, и следовал точный ответ на мой вопрос. Иногда и меня о чем-нибудь спрашивала Людмила Яковлевна, и я, если знал, делился с ней информацией. И хотя сплетни часто бывают увлекательны, никогда мои беседы с Людмилой Яковлевной не носили подобного характера. Хотя салон есть салон, и, вероятно, без перемывания чьих-либо косточек не обходилось.

Дом Штейнов кипел жизнью, пожалуй, именно благодаря Людмиле Яковлевне, ее умению привечать и даже коллекционировать личности. К сожалению, у меня совершенно отсутствует способность рисовать портреты, я никогда не запоминаю не только цвет глаз, форму губ, оттенок волос, но даже одежду людей, с которыми встречаюсь, Я помню только их поступки и высказанные мысли. Потому о Людмиле Яковлевне скажу самыми общими словами: это была видная, крупная женщина, одетая всегда, казалось, весьма скромно, но на самом деле продуманно до деталей, на которые нельзя было не обратить внимания. Будь это прекрасная редкая камея, украшавшая «простое» платье, или огромная медвежья папаха. И Александр Петрович, и Людмила Яковлевна всегда тщательно следили за своими туалетами, на них приятно было смотреть.

Людмила Яковлевна вела дневник; иногда она читала мне маленькие выдержки из записей минувших лет, и я понимал, как она цепко ухватывала именно особые черты времени, личности. Надеюсь, когда-нибудь, пусть не скоро, этот дневник увидит свет. Умная была женщина! Я иногда шутя говорил Александру Петровичу: «Штейн, признайтесь, это Людмила Яковлевна пишет пьесы, а не вы, вы только подписываетесь». Он отмахивался от меня, как от мухи.

На кремацию ее тела в Донском монастыре пришло такое количество людей, любивших и чтивших ее, какое теперь далеко не всегда приходит и на похороны людей, всенародно известных. Я из-за болезни не был там, об этом рассказала мне жена, она так и сказала: «Была толпа». Я только до похорон поднялся в их квартиру и посидел у гроба своего друга. Лицо спокойное и величественное. Таня, дочь Людмилы Яковлевны, говорила: