Читать онлайн «10 вождей. От Ленина до Путина». Страница 243

Горбачев, однако, уже был увлечен новой «демократической» идеей: выборность руководителей. Назрела «необходимость перемен, демократизации процесса формирования руководящих кадров предприятий на основе применения выборных начал»{1066}. По стране прокатилась волна смены многих директоров, управляющих, заведующих под влиянием резолюций и решений общих собраний и «советов трудовых коллективов». На освободившиеся места приходили их заместители, люди той же закваски и школы.

Прошло немного времени, и появились новые идеи, похожие на прежние, что естественно.

Возникла «спасительная» идея о необходимости совмещения должности первого секретаря (обкома, райкома) с постом председателя Совета народных депутатов соответствующего региона. Своеобразный гибрид партийной и государственной власти, но, естественно, под полной эгидой КПСС.

Мне довелось быть делегатом памятной XIX партийной конференции в июне 1988 года. В большом и по-своему интересном докладе Горбачева немало места было отведено обоснованию идеи: первый секретарь партийного комитета КПСС – он же председатель Совета народных депутатов. Здесь генсек также высказал убежденность о необходимости возвращения к «ленинским» съездам Советов, некоторые другие мысли о реформе политической системы в СССР. Многие его рассуждения выглядели убедительно и здраво.

А в отношении «синтеза» партийного и государственного постов Горбачев был непреклонен. Он видел в этом легализацию, придание «законности» всевластию КПСС. На XIX партконференции он с такой страстью и самозабвенно отстаивал (и отстоял!) эту порочную идею, которая, по сути, лишь продлевала агонизирующую власть партии, сохраняла на какое-то время ее политическую монополию. Сам генсек очень долго, дольше, чем кто-либо другой, стоял на позиции, что «КПСС – правящая партия»{1067}, а посему никак не соглашался на отмену 6-й статьи брежневской конституции, где о КПСС говорится как о «ядре» политической системы СССР. Считал это требование «преждевременным» и «поспешным».

Можно долго перечислять «странности» в позиции генсека. Это не только отставание его действий от решений или абсолютизация тех или иных административных мер, но и прежде всего вера в то, что только КПСС, только партия коммунистов способна осуществить эти перемены. Как это ни странно звучит на первый взгляд, здесь во многом Горбачев прав. Дело в том, что в стране была только одна мощная, формально «общественная», а фактически огосударствленная сила – КПСС. У нее был накоплен огромный организационный опыт и сохранялось большое влияние на миллионы людей. Игнорировать КПСС было невозможно. Но нельзя было ее и укреплять! Только постепенный демонтаж коммунистической партии, поддержка новых демократических формирований, утверждение политического плюрализма могли создать условия перехода в более цивилизованное состояние общества.

Говоря об этих «увлечениях» Горбачева, нельзя в них видеть только бездумное экспериментирование. Он был вынужден, обязан искать новые конкретные рычаги инициирования назревших перемен, возможность управлять ими. Многое здесь оказалось ошибочным, поверхностно традиционным. Эти неудачи административного реформирования высшего руководства постепенно аккумулировали недовольство рядовых коммунистов, вызывали разочарование людей в лозунгах перестройки. Начался выход коммунистов из партии, явление абсолютно новое для КПСС. Если в 1988 году сдали свои партийные билеты 18 тысяч человек, то в 1989 году уже 136,6 тысячи. Причем больше половины вышедших из партии были рабочие{1068}.

Таким образом, личностный парадокс Горбачева заложен, конечно, не только в антиномии его интеллекта и характера, но и кое в чем другом. Вероятно, более важном. Коммунист Горбачев своими неэффективными попытками укрепить систему в действительности способствовал тем самым ее саморазрушению. Первый коммунист – могильщик коммунистического монолита! Вопреки его воле. Это действительно исторический парадокс, отражающий, однако, сложнейшую диалектику глубинных перемен в СССР. Причем эти перемены выражались не в «ускорении» социально-экономического развития, не в «повышении авангардной роли» КПСС, не в усилении «хозяйственной самостоятельности» предприятий. По истечении трех-четырех лет перестройки стало ясно, что никакого радикального перелома в экономике не наступило и фактическое состояние брежневской стагнации продолжилось и углубилось. СССР стал страной сплошных «дефицитов». Но шли очень глубокие перемены в общественных умонастроениях, в постепенном распаде мифов о КПСС, о «преимуществах социалистического строя», «демократизме» советской системы и т. д.

Духовный демонтаж с помощью потрясающего феномена гласности, действительно великого средства перемен, начался раньше, чем демонтаж материальный и организационный. Для проницательных людей скоро стало ясно, что «ускорение» – это реставрация большевистского призыва «пятилетку в четыре года», которая легализует низкое качество производства и совершенно не способствует утверждению деятельности в соответствии с объективными экономическими законами.

Горбачев не поставил под сомнение большевистский метод перенесения «земного рая» все дальше и дальше вглубь, к линии горизонта. Как писал известный западный экономист А. Каценелинбойген, принимаемые советской властью экономические меры не просто плохи, а они «попросту неадекватны кризисному состоянию экономики. Достаточно вспомнить жилищную проблему. Если еще недавно было обещано предоставить каждой советской семье квартиру к 1980 году, то теперь это обещание отнесено на 2000 год{1069}. А сколько других посулов в качестве вечного социального пряника использовалось коммунистическими властями? Горбачев не захотел ломать этот принцип. Если «ленинские идеалы социализма станут достоянием народа», заявлял он, то мы достигнем желаемых целей{1070}. Обещания сохранились, только стали более туманными и неопределенными.

По существу, уже к началу 90-х годов стало совершенно очевидно, что экономическая часть реформ Горбачева оказалась полностью несостоятельной. Однако, думаю, и никто другой на его месте не добился бы иного результата. Нужно было не «ремонтировать» старую машину, а создавать новую. Но это ясно всем только теперь, Горбачев не был ни пророком, ни мессией. Он был либеральным коммунистическим руководителем, который медленно, мучительно, как и вся страна, изменялся.

Демократизация производства, удовлетворение огромного потребительского спроса, решение проблем качества оказались принципиально невозможными на платформе старых большевистских экономических отношений. Система, созданная Лениным, еще раз продемонстрировала, что она не подвержена радикальным демократическим реформам. Коммунистическая система или есть, или ее нет. Коммунизма с демократическим лицом, свободным рынком и политическим плюрализмом не существует. По сути, к концу горбачевского пятилетия система могла бы выразить, словами Ф.М. Достоевского, «административный восторг» по поводу своей живучести, устойчивости, сопротивляемости.