Читать онлайн «На войне как на войне. «Я помню»». Страница 151

Было еще одно явление, под названием – «ушел на войну на 5-й Украинский фронт». По тылам ошивались толпы мародеров, под видом возвращающихся в части после ранения. А сами трофеи «шукали». Их отлавливали периодически.

– Так легко было «закосить» от передовой?

– Кто не хотел воевать, тот всегда находил спокойное место. Можно было устроиться «придурком». В смысле в обоз попасть или там в полковые писари. Много было таких должностей, вроде человек на фронте, а за всю войну ни разу из винтовки не выстрелил и немца в глаза не видел. Пристраивались коноводами, ординарцами, поварами, портными, ездовыми, сапожниками, в роты по охране армейских штабов. В политотдел художником или корреспондентом. Помню, один в ансамбль песни и пляски служить пошел. Но это явление не было массовым и всю армию не характеризует.

Я пока на фронт не попал, даже не представлял, что такое явление где-то распространено. Сидим на передовой, грязные и оборванные, редкой цепью фронт держим, а когда попадаешь в тыл, дуреешь, сколько там народу… Хари холуйские наетые, можно мордами башню танка заклинить. Их, «придурков», в тяжелые моменты «лопатой сгребали» и к нам на пополнение. Некоторые даже потом в роте оставались. Хотя не мне их судить, у каждого своя война и своя судьба.

В Бресте, в запасном полку, предложили остаться старшиной роты, я не захотел, а один старший сержант с радостью согласился. Говорил, что вдоволь уже на фронте намаялся. А через месяц запасной полк вроде расформировали, и он к нам прибыл и вскоре погиб. Не ушел от злого рока. Перед Зееловскими высотами я мог уйти на фронтовые курсы младших лейтенантов, но остался в роте и уцелел.

В госпитале можно было сказать, что моя специальность – авиамеханик, и вернуться в авиацию. Красноармейских книжек у многих не было, говори, что хочешь, проверять было некому. Или помню, у нас в запасном шоферов набирали на «катюши». Не пошел, а там шансов выжить ой как много было. Повторюсь и скажу снова, я был патриот и был готов умереть за свою страну. И большинство солдат, особенно мои сверстники, честно воевали, не щадя своих жизней.

– Антисемитизм на фронте был? Может, вам третью Славу из-за вашей национальности не дали?

– Я не сталкивался с явным антисемитизмом. Друг у меня был, так он любил подшучивать: «Матвей, один ты еврей в окопах сидишь». Я сразу «закипал», мол, оглянись вокруг. Рядом с нами полковая батарея стоит, так ей командует Кауфман, в батальоне был еще командир взвода Кац и пулеметчик по фамилии Берман, если я правильно помню его фамилию. А друг мой со смеху катается, доволен, что я распсиховался. Нет, я не помню событий, когда меня по «пятому пункту» в армии дискриминировали. Может, за глаза кто-то говорил на эту тему, но при мне – никогда. Большинство солдат были славяне, но и бойцов из среднеазиатских республик в пехоте всегда было много. У нас еще татар и башкир много было. Бурята помню. На передовой никому не интересна твоя религия, нация и т. д. Да и не успевали на эти темы поговорить. Там мысли одни, как бы до рассвета дожить, да о сухаре ржаном и котелке с гороховым концентратом.

Скажу по поводу наград. Конечно, орден Славы или медаль «За отвагу» на груди – это как визитная карточка или «знак качества» активного участника войны. Но были тысячи(!!!) солдат и офицеров, комиссованных по ранению из армии в первые годы войны и не получивших никаких наград. В первые годы войны негусто награждали. А они воевали не хуже нас, а может даже, и лучше. На их долю выпала самая тяжелая часть войны.

– Вы были на офицерской должности, будучи в звании старшины. Этот факт как-то отличал вас внешне от других солдат и сержантов?

– В мелочах были отличия. Командирских ремней поначалу у меня не было, потом подарил командир минометной роты. Ходил с бакенбардами. Бинокль был, планшетка, свисток. На ремне нож висел (привычка бывшего разведчика). Кобура с «парабеллумом». Карт местности у меня не было, это только у ротного в планшетке. Обмундирование было солдатское, ходил в ватнике. В Пружанах себе фуражку пошил, но в ней на передовой не пофорсишь. Автомат «ППШ», всегда с собой три диска и шесть гранат. Гранаты по карманам распихивал, отдельно от запалов. Получал офицерский доппаек, но отдавал ребятам, сам «под шинелью его не лопал». Одно время «снайперку» за собой таскал. Сапог яловых у меня не было.

Денежное жалованье какое-то было, но мы «живых» денег не видели. А так обычный окопный солдат, грязный, заросший, в прожженном ватнике. Это у немецких солдат бумага туалетная была, а у нас все удобства в окопе. Саперной лопаткой боец свое «произведение» из окопа выкинет, а «аромат» стоит по всему переднему краю. Да трупы разлагаются на нейтралке… Свежий воздух, одним словом. От вшей только после войны избавились.

– Трофеями в Германии увлекались?

– Была такая примета. Кто «сидор» трофеями набил, того скоро убьет или ранит. Кроме кортика, был у меня только еще пистолет «вальтер» с инкрустацией.

Отобрали при аресте. За чужим добром я не охотился. Это полковники фарфоровые сервизы собирали. Домой послал только павлинье перо в письме, пусть, думаю, на экзотику поглядят. А посылку послать не успел, хоть нам и разрешалось.

В Берлине, в какой-то немецкой конторе, стояли ящики с Железными крестами, я сунул 2 горсти орденов в карман, в качестве сувенира, да и побежал дальше в бой. Через месяц сидим с американцем – союзником, беседуем. Сержант здоровенный, с массивным перстнем на пальце. По-немецки он хорошо говорил. Предложил «махнуться на память». Снимает часы шикарные швейцарские с руки и подает мне. Объясняет, что это водонепроницаемые часы, выпущенные для офицеров флота. Я из галифе кресты достаю и отдаю ему. Союзник от радости разве что в пляс не пустился. Спрашиваю, в чем дело. Он отвечает: «Это же целое состояние». Бизнесмен…

Кто молодые были, те искали выпивку. Это только в кино каждый немец со «шмайсером», а каждый вечер нам старшина роты по сто грамм «наркомовских» наливает в кружки. «Наркомовские» давали нам только в наступлении и то редко. После войны у нас в полку 23 человека, из обозников, выпили древесный спирт и померли. Нет, трофеев мне не досталось. К чему они мне?

Главный мой трофей, что остался живой, пройдя через все испытания.

– Родился я в ноябре 1921 г. в поселке Шумячи Смоленской области, но детство мое прошло в городе Рославль, там же на Смоленщине. Закончил 10 классов, работал на заводе, а летом 1940 г. прошел отборочную комиссию в военкомате и был направлен в составе группы из 11 человек на поступление в Ленинградское авиатехническое училище, дислоцированное в Сестрорецке. Приезжаем в ЛАТУ, а у нас даже не принимают документы. Конкурс на каждое место огромный, приехали поступать больше четырех тысяч человек со всей страны. Тогда все мечтали служить в авиации. Говорят нам: «Хотите, поезжайте в Иркутск, там такое же училище и экзамены через две недели. Может, в Иркутске ваши документы примут». Негласный «вождь» нашей группы, мой двоюродный брат Миша Добкин, сказал: «В Сибирь мы всегда успеем». Поехали домой, но Мишка все сокрушался, что Ленинград не успели посмотреть. Ничего, через год Мишка попал под Ленинград, в бригаду морской пехоты. После войны спросил его: «Ну, успел Ленинград поглядеть?» Отвечает: «Целых четыре раза, и все из окна госпиталя…» Четыре раза Мишку ранило на войне. Вернулся я на завод, а в марте 1941 г. призвали меня на действительную службу в РККА. Почти всех рославльских призывников отправили служить в Литву, а я очутился в части, расположенной в Средней Азии, в восьми километрах от Самарканда. Это был Краснознаменный кавалерийский полк, преобразованный в мотострелковую дивизию. Всех лошадей отправили в кавкорпуса на Украину. Я еще застал старослужащих кадровиков из бывших кавалеристов. Определили меня в артполк, наводчиком 45-мм орудия.