Читать онлайн «Африка грёз и действительности (Том 2)». Страница 61

Наш приход на время прерывает танец, но потом снова раздается тяжелый, волнующий ритм нгомы. Пляска ускоряется, но, кажется, ни шум, ни конвульсивные движения пляшущих женщин не нарушают покоя младенцев, спящих за спинами матерей. Голые их головки беспомощно болтаются над краями мешковины, которой они подвязаны.

Племя баторо живет у подножия Лунных гор в своих круглых самбах и клелеях, далекое от всего, что творится в мире. Если повезет, и вождь пригласит вас к себе, то можно заглянуть на миг в их мир, осмотреть их просторные хижины, сфотографировать мужчин, измельчающих топинамбуры и сушеные бананы на муку мхого, для чего они пользуются тяжелыми дубинками, познакомиться с домашней жизнью угандских крестьян.

Когда мы получили от окружного комиссара разрешение посетить негритянского «короля» Западной Уганды, он сказал нам:

— Не думайте, что увидите раскрашенного негра, закутанного в шкуры. Омукама[53] — цивилизованный и прогрессивный правитель. Не удивляйтесь его английскому языку.

— Как вас понять? — попытались мы получить более точный ответ.

— Увидите сами, — и окружной комиссар проводил нас таинственной улыбкой. — Омукама ждет вас в своей резиденции в 3 часа дня.

Высокий человек лет 40, несколько тяжеловатый, одетый по-европейски, встречает нас на пороге дома, напоминающего деревенскую дачу отставного чиновника лесного ведомства. До начала беседы успеваем осмотреться в помещении. На стенах развешаны потускневшие картины и пожелтевшие фотографии вождей в торжественных одеяниях при всех символических регалиях королевского достоинства. Телефон на письменном столе составляет довольно резкий контраст с этими фотографиями, так же как и книга посетителей на столе.

Повидимому, негритянский властелин Западной Уганды угадал наши мысли, увидев как после непродолжительного молчания мы взглянули на его перевязанную правую руку.

— Это у меня с тех пор, как я играл в футбол, — говорит он, как будто желая объяснить, почему при встрече подал нам левую руку.

Содержание завязавшейся потом беседы, несомненно, выходило за рамки представлений, с которыми мы вступали в резиденцию омукамы Рукиди. После первых приветствий разговор принял характер безобидной технической дискуссии об автомобилях последних марок. Рукиди — страстный автомобилист.

— Я на своем «понтиаке» не могу сделать больше 11 миль на галлон горючего, — говорит он на безукоризненном английском языке и не хочет верить, что восьмицилиндровый автомобиль чехословацкого производства, имеющий мотор сзади, с тем же количеством горючего в состоянии пройти более чем вдвое длинный путь. В разговоре омукама быстро переводит галлоны в литры, а мили в километры. Он поразил нас своим знанием американских «виллисов» и быстрым подсчетом эксплуатационных расходов автомобилей разных марок.

Как только мы пытаемся перевести разговор на другую тему, омукама начинает проявлять беспокойство, а окружной комиссар, держащийся все время начеку, незаметно старается вернуться снова к какой-нибудь марке машин. Стало ясно, что хоть нам и позволили видеть омукаму, но не разрешат ничего узнать от него.

Наконец постановщики церемониала внесли оживление в ход действия. Неожиданно, как «deus ex machina»,[54] то есть божество из театрального представления, под окнами «королевского» кабинета раздались визгливые звуки незнакомых музыкальных инструментов. Хозяин охотно проводил нас во двор и представил нам трех музыкантов, пришедших чествовать своего повелителя. В такт музыке раскачиваются длинные дудки, и музыканты, чтобы облегчить себе игру, каждый раз сильно наклоняются вперед, как бы для того, чтобы придать себе энергии. Каждая дудка настроена на свой тон, и, комбинируя три тона в различных вариациях ритма, музыканты добиваются причудливого эффекта.

Омукама повел нас садом к самому краю холма, на котором стоит его вилла. Коронационный павильон, стоящий вдалеке, сияет чистыми, побеленными стенами. Когда мы проходим мимо негра в изорванном штатском пиджаке, стоящего на часах, он салютует сверкающим копьем. Осматриваем местность, лежащую ниже резиденции омукамы. От подножия холма во всех направлениях разбегаются рощи бананов. Типичная Уганда…

По предложению окружного комиссара вносим свои имена в книгу посетителей. Точно таким же тоном и о том же самом нас просили в Египте гиды, показывающие музеи и различные достопримечательности…

Несколькими строчками выше расписались американцы из Нью-Йорка, навестившие омукаму неделю назад. Когда, прощаясь с нами, омукама подарил нам свою визитную карточку с автографом, написав его на капоте «татры», которую он с большим интересом осмотрел со всех сторон, нам еще раз вспомнился доктор Голуб.

Когда резиденция властителя Западной Уганды исчезла из поля зрения, мы рассмотрели продолговатую карточку, на которой было напечатано полное его имя: «Рукирабасайа, лейтенант королевской гвардии, Рукиди III, омукама оф Торо, Карузика Кабароле».

Король Западной Уганды в чине лейтенанта британской армии. В правом нижнем углу визитной карточки скромное сокращение имени и номер абонементного ящика на почтамте в Форт-Портале…

Вспоминаем слова британского правительственного чиновника:

«Не думайте, что увидите раскрашенного негра, закутанного в шкуры. Омукама — цивилизованный и прогрессивный правитель».

Омукама — цивилизованный правитель. Он разбирается в автомобилях, пользуется телефоном и пишущей машинкой, одевается, как европеец, посещает английского врача и держит виски на холоде в электрическом холодильнике.

Омукама даже знает кое-что о культуре, причем, несомненно, больше об европейской, чем о культуре цветных народов Африки и других частей света.

Но разве омукама прогрессивный правитель? Утверждать это — значит смешивать различные понятия. Можно ли вообще поставить слово «прогрессивный» рядом со словами «правитель», «династия» или «подданный»?

Несомненно, омукама ведет приятное и беззаботное существование молодого пенсионера. У подданных своих, о которых он так мало заботится, он продолжает пользоваться полным авторитетом. Для них он что-то недосягаемое, непостижимое, его окружает нимб. Нимб, физически и духовно порабощающий тысячи людей.

Мы сравниваем жизнь омукамы с жизнью его подданных. Перед нашими глазами дефилируют толпы женщин, согнувшихся под грузом бананов, прикрепленных к ремню вокруг лба, женщин, одетых лишь в кусок кожи, от которых пахнет прогорклым маслом. Разве они виноваты в том, что либо вовсе не знают мыла, либо оно для них недосягаемая роскошь? Разве подданные омукамы виноваты в том, что из-за невежества вымирают от болезней и голода на своей родине, одной из богатейших стран Африки?