Читать онлайн «Натуралист на Амазонке». Страница 116

Людей на Катуа собралось гораздо больше, чем на Шимуни, потому что здесь добавилось население с берегов нескольких соседних озер. Цепь хижин и навесов растянулась на полмили, а у берега бросило якорь несколько больших парусных судов. Команданти был сеньор Маседу, упоминавшийся выше индеец — кузнец из Эги; он поддерживал превосходный порядок в течение всех 14 дней, пока шли раскопки и готовилось масло.

Тут присутствовало также много первобытных индейцев с соседних рек, среди них одно семейство шумана, добродушных, безобидных людей с Нижней Япура. У всех шумана была татуировка вокруг рта, синеватый тон окаймлял губы и с обеих сторон тянулся по щеке к уху. Они были не так стройны, как пасе из семейства Педру-уасу, но черты лица их в такой же мере, как и у пасе, отклонялись от обычного индейского типа. Они отличались сравнительно небольшим ртом, заостренным подбородком, тонкими губами и узким высоким носом. Одна из дочерей, молодая девушка лет 17, была настоящая красавица. Цвет ее кожи приближался к смугловатому оттенку женщин-мамелуку; фигура была почти безукоризненна, а синий рот не обезображивал, но придавал какую-то прелестную законченность ее облику. Шея, запястья и лодыжки были украшены нитками синих бус. Но она была крайне застенчива, никогда не решалась взглянуть в лицо постороннему и ни разу не отходила надолго от отца и матери. Это семейство бесстыдно надул на другой праии какой-то мошенник-купец, и, когда мы приехали, они явились рассказать об этом сеньору Кардозу как делегаду полиции округа. Старик излагал свою жалобу на плохом языке тупи так мягко, без следа гнева, что мы совершенно расположились в его пользу. Но Кардозу ничего не мог поправить; впрочем, он пригласил семейство устроить раншу рядом с нашими, а под конец заплатил старику по самой высокой цене за добытое масло.

На Катуа не только трудились, пожалуй, там даже больше гуляли. Люди пользовались случаем устроить нечто вроде праздника. Каждую погожую ночь на песках собирались группы молодых людей; танцы и игры длились часами. Но оживление, необходимое для этих забав, никогда не возникало без изрядной предварительной выпивки. Девушки были до того застенчивы, что молодые люди не могли раздобыть достаточного числа партнерш, не сопроводив приглашение несколькими бутылками спасительной кашасы. Холодность робких девушек — индианок и мамелуку — неизменно исчезала после небольшой порции крепкого напитка, но поразительно, как много могли они выпить в течение вечера. Застенчивость здесь не всегда признак невинности, потому что женщины-метиски на Верхней Амазонке ведут себя по большей части несколько вольно до того как выходят замуж и начинают.правильную семейную жизнь. Мужчины, по-видимому, не слишком возражают против того, что невесты их родят до замужества ребенка или двух от разных отцов. Замужние женщины блюдут свою репутацию, а если какая-нибудь уж очень распустится, ее весьма строго осуждает общественное мнение. Распущенность, однако, встречается редко, и за каждой женщиной нужно хоть немного да поухаживать, прежде чем она сдастся. Я не наблюдал (хотя довольно долго вращался среди молодежи) какого-либо нарушения пристойности на праиях. Гулянье происходит около раншу, где более солидные жители Эги, мужья с женами и молодыми дочерьми, сидят в гамаках, чинно покуривая длинные трубки, и наслаждаются общим весельем. Ближе к полуночи мы нередко слышали в перерывах между шутками и смехом хриплый рев ягуаров, бродящих по джунглям в середине праии. Среди молодых людей было несколько гитаристов и один заядлый скрипач, так что музыки было вдоволь.

Любимой забавой была пира-пурасея, или рыбья пляска, — первобытная индейская игра, теперь, вероятно, несколько видоизмененная. Молодые мужчины и женщины вперемежку становились кольцом, а один из играющих, стоя в центре, изображал рыбу. Затем все, в том числе и музыканты, шагали гуськом по кругу и пели монотонную, но довольно приятную хоровую песню, слова которой сочинял (по определенной форме) ведущий. Затем все брались за руки и спрашивали того, кто стоял посредине, что он (или она) за рыба, а тот отвечал. Под конец стоявший в середине бросался к кольцу, и если ему удавалось убежать, тот, кто упустил его, становился на его место; потом снова заводили марш и хор, и так игра продолжалась часами. Чаще всего пользовались языком тупи, но иногда пели и разговаривали по-португальски. Детали танца часто менялись: каждому, занявшему место в центре, давали название какого-нибудь животного, цветка или другого предмета. Тут открывалось широкое поле для остроумия в выдумке прозвищ, и некоторые особенно удачные предложения нередко встречались взрывами хохота. Так, например, одного долговязого молодого человека назвали магуари, т.е. серым аистом; какого-то потного сероглазого человека, в профиль до смешного похожего на рыбу, окрестили жараки (вид рыбы), и все приняли это как очень удачную остроту; девочке-мамелуку со светлыми глазами и каштановыми волосами дали галантное имя Роза Бранка, т.е. белая роза; парнишку, недавно опалившего брови при взрыве фейерверка, нарекли Педру Кеймаду (Горелым Петром); короче, каждый получил прозвище, и всякий раз это прозвище вводилось в слова хора, пока все маршировали по кругу.

У нас было большое раншу, сооруженное на одной линии с остальными, около края песчаной отмели, которая довольно круто спускалась к воде. В первую неделю людям в той или иной степени докучали аллигаторы. С полдюжины взрослых пресмыкающихся плавало в лениво текущей мутной воде напротив праии. С тех пор как мы покинули Шимуни, погода становилась все более сухой, течение ослабело, и зной в середине дня был почти непереносим. Но стоило человеку пойти купаться, как к нему тотчас устремлялось одно из голодных чудовищ. Здесь в реку кидали много отбросов, и это, разумеется, привлекало сюда животных. Однажды я развлекался тем, что, набрав за линией раншу полную корзинку мясных остатков, приманивал к себе аллигаторов. Они вели себя совсем как собаки, когда тех кормят: хватали громадными челюстями кости, которые я швырял им, подходили все ближе и с каждым новым куском выказывали еще больше жадности. Их огромная пасть, кроваво-красная внутри и окаймленная длинной бахромой зубов, их неуклюжие формы тела — все это являло картину самого отталкивающего уродства. Раз или два я пустил в аллигаторов хороший заряд дроби, целясь в уязвимую часть их тела — небольшое пространство позади глаз, но это привело лишь к тому, что они хрипло захрюкали и задрожали, а затем тут же бросились ловить новую кость, которую я им швырнул.

С каждым днем эти гости все больше смелели; наконец, они стали до того бесстыдны, что терпеть дальше стало невозможно. У Кардозу был пудель, по имени Карлиту; его прислал из Рио-де-Жанейро какой-то благодарный путешественник, которому Кардозу когда-то помог. Кардозу очень гордился собакой, регулярно стриг ее и поддерживал белый цвет ее шерсти в той мере, в какой это удавалось при помощи мыла и воды. Мы спали в нашем раншу в гамаках, подвешенных между наружными столбами; в середине был разведен большой костер (мы жгли один вид дерева, которого много на берегах реки и которое горит целую ночь), а у огня на маленькой циновке спал Карлиту. Однажды ночью меня разбудил сильный шум. Это Кардозу с громкими проклятиями швырял горящие головни в громадного каймана, который выбрался на берег и полз под моим гамаком (ближайшим к воде) к тому месту, где лежал Карлиту. Собака вовремя подняла тревогу: пресмыкающееся отступило и метнулось вниз, к воде, искры от головешек, летевших ему вслед, отскакивали от его костного панциря. К великому нашему изумлению, животное (мы полагали, что это была та же самая особь) повторило свое посещение на следующую же ночь, придя на этот раз к другой стороне нашего навеса. Кардозу не спал и метнул в зверя острогу, не причинив ему, однако, никакого вреда. После этого случая мы сочли необходимым принять меры к тому, чтобы избавиться от аллигаторов: мы убедили нескольких мужчин, они сели в монтарии и, потратив день, убили кайманов.