Читать онлайн «Сотворение мира.Книга третья». Страница 122

Старый фельдшер предложил Конжукову перебраться в эту землянку.

— Туда, Миша, сам черт не доберется, — заверил он комиссара.

— А долго мне еще быть беспомощным? — с тревогой и надеждой спросил Конжуков.

Дмитрий Данилович почесал затылок. Ответил не сразу:

— Недели две-три, не меньше. И то при хорошем питании. Насчет питания можешь не беспокоиться — харчами обеспечим. Об этом позаботится моя Мартыновна. Раза два она сумеет сходить в лес, вроде бы за хворостом.

Ставровы очень привязались к раненому комиссару. Смуглолицый, темноволосый Михаил Конжуков напоминал им одного из сыновей — Романа. И характером был схож с Романом — такой же горячий, скорый на решения. Но в те тревожные дни, когда немецкие войска валом валили по пустопольскому тракту и все чаще сворачивали в Огнищанку, расставание с ним стало неизбежностью. Охваченный страхом за его жизнь, Дмитрий Данилович сам стал поторапливать Конжукова:

— Так что будем делать, Миша? Как ты решил насчет землянки в лесу?

Конжуков не заставил долго ждать ответа.

— Землянка так землянка. Мне бы только поскорее стать на ноги и перейти линию фронта. Долечивайте меня, Данилыч, где вам угодно, лишь бы толк был…

Ночью, соблюдая все меры предосторожности, Дмитрий Данилович обильно смазал оси легкой амбулаторной двуколки — чтоб колеса не скрипели, уложил в нее несколько буханок только что испеченного Настасьей Мартыновной хлеба, картофель, лук, банку соли, фонарь, запряг лошадь и долго стоял у ворот, вслушиваясь в ночные звуки. На тракте было тихо.

— Поехали, Миша, — объявил он, возвратясь в дом. — Ночь темная, авось проскочим незамеченными.

Заплаканная Настасья Мартыновна перекрестила Конжукова, прошептала:

— В добрый час, сынок… Дай тебе бог удачи…

С помощью Дмитрия Даниловича Конжуков сел в двуколку, сбоку положил заряженные пистолеты.

Огнищанка спала. Они выехали за деревню, никого не встретив по пути. Постояли в кустах неподалеку от пустопольского тракта, благополучно пересекли его и углубились в лес.

Повеяло влажной свежестью, и как бы еще более сгустилась тишина ночи. Лишь откуда-то издалека доносился то ли танковый, то ли автомобильный рокот.

— Движутся, сволочи, — угрюмо обронил Конжуков. — И все на юг, все на юг. Не иначе как прорван там фронт, вот они и лезут в дыру. Должно быть, на Кавказ рвутся.

Дмитрий Данилович тяжело вздохнул:

— Дожили! На своей земле от каждого шороха прячемся, каждого встречного остерегаемся. А им вон все нипочем, — кивнул он назад.

Там, над трактом, смутно вскидывались и опадали длинные отсветы автомобильных фар.

— Открыто идут, гады, — в свою очередь подосадовал Конжуков, — даже фары не выключают…

На крутом склоне холма, густо поросшего терновником, Дмитрий Данилович остановил усталую, взмокшую лошадь, притронулся к руке комиссара:

— Тут придется сойти. Ты, Миша, пока подожди меня.

Осторожно раздвигая колючие заросли терновника, он дважды спускался вниз, перетаскивая в землянку провизию. Лишь покончив с этим, тяжело дыша, сказал Конжукову:

— Пошли теперь вместе, Миша. Держись за мое плечо.

В землянке они зажгли фонарь, осмотрелись. На полу увидели плотно спрессованный слой сухой травы, сквозь который пробивались бледно-зеленые молодые стрелки. В углу стояла ржавая саперная лопата с коротким держаком и валялся такой же ржавый топор. С низкого, покрытого черной копотью потолка свисали космы паутины.

— Ничего, Миша, — подбодрил своего пациента Дмитрий Данилович. — Я переночую с тобой, а утречком сделаю уборку, нарежу тебе серпом свежей травы, родник покажу, и тогда уж расстанемся.

Расстались они на рассвете. Обняв Дмитрия Даниловича, Конжуков сказал растроганно:

— Спасибо за все, отец! И матери передайте мой низкий поклон. Обо мне не беспокойтесь. Тут как на курорте. За неделю сил наберусь и подамся к своим. Если уйду благополучно — возле родника будет лежать пустая консервная банка, а в ней камень. Не говорю «прощайте». Говорю «до свидания». Уверен, что еще встретимся…

По пути домой Дмитрий Данилович нарезал полную двуколку травы. «Если кто спросит, зачем ездил в лес, скажу, что за травой», — рассудил он.

На опушке пришлось переждать, пока по тракту прошел длинный немецкий обоз. Притаившись в кустах, Дмитрий Данилович слышал, как монотонно позванивают тяжелые повозки, видел, с какой важной медлительностью вышагивают огромные толстоногие битюги с куцыми хвостами, вспоминал оставленного в землянке раненого комиссара и с горечью думал: «Далеко тебе, Миша, придется идти! Дойдешь ли? Останешься ли живой?»

Когда позванивание обозных повозок затихло, Дмитрий Данилович поспешно переехал тракт, и первым, кого он встретил, приближаясь к Огнищанке, был Спирька Барлаш.

Приветливо поздоровавшись, Спирька спросил не без иронии:

— По травку ездили, господин фельдшер?

— По травку, — как можно спокойнее ответил Дмитрий Данилович.

— А у нас в деревне новость, продолжал Спирька. — Господин Терпужный изволил из ссылки вернуться, Антон Агапович. Которого товарищи большевики как кулака на Дальний Восток загнали. Живой и здоровый пожаловал, только постарел малость. И без жинки. Мануйловна его померла, царство ей небесное, не дождалась воли.

— Где ж он думает жить? — вырвалось у Дмитрия Даниловича. — Ведь в бывшем его доме колхозное правление.

Спирька махнул рукой:

— Какое там теперь правление! Все как зайцы поразбегались. Антон Агапович привселюдно заявил: «За то, что меня разорили и усадьбу мою испаскудили, я из них душу вытрясу. Ни баб ихних, ни детей малых не пощажу…»

Не успел Дмитрий Данилович распрячь лошадь и умыться с дороги, как Терпужный появился у порога амбулатории, опираясь на суковатую палку. Широкоплечий, кряжисты, он казался по-прежнему крепким, только моржовые его усы совсем поседели.

— Ну, здорово, земляк! — прогудел он с прежним самодовольством. — Все ж, слава господу, довелось нам свидеться на родимой земле. Я уж и не чаял дождаться этого светлого дня, боялся, что там, в тайге, и меня закопают рядышком с Мануйловной. А видишь, как славно получилось: пощастило мне в Огнищанку вернуться, счеты кое с кем свесть.

— Вас освободили? — поинтересовался Данилович.

Терпужный затрясся в утробном смехе:

— Я сам себя ослобонил: подался из леспромхоза на станцию, залез в товарняк с лесом и помаленьку покатил до дому. — Он оборвал смех и заговорил уже иным тоном, заскрипел по-стариковски: — До тебя, Данилыч, я пожалиться пришел. Какаясь-то чухачка или же чесотка на меня напала. И руки и ноги чешутся, прямо-таки спасу нет. До крови кожу раздираю…

Пока Дмитрий Данилович готовил ему мазь, Терпужный сидел, зажав между коленями палку, и все похвалялся, как он бежал из ссылки, как ловчил, добираясь в Огнищанку без документов.

— А как там Тимофей Шелюгин? — спросил Дмитрий Данилович о другом огнищанском кулаке.

— Тимоха дурак, — сердито отрезал Терпужный. — Работал до седьмого пота. Книжки да газеты кажен вечер читал, дюже умным хотел стать. Полина его тоже ишачила не хуже самого Тимофея. На работе простыла и дуба дала, вскорости после моей Мануйловны.

— А Тимофей?

— Тимофей все ж таки выслужился перед начальством. Его ослобонили месяца за три до моего побега. Подался в Сталинград, токарем на завод поступил… Он ведь там у нас курсы токарей прошел… Было мне от него письмо. Заверяет, что работой доволен, и радуется, дурило, что койку в общежитии получил…

После ухода Терпужного Дмитрий Данилович долго стоял у окна, размышляя о том, как по-разному сложилась судьба двух высланных из Огнищанки кулаков, которых он хорошо знал, с которыми жил по соседству почти десять лет. Вспомнилось, как колебался Илья Длугач при раскулачивании смирного, работящего Шелюгина и как решителен был в отношении прижимистого, жесткого Терпужного, который в ночь перед раскулачиванием железным чистиком рассек голову своей племенной кобылице Зорьке, чтобы она не досталась колхозу. Дмитрий Данилович порадовался за Тимофея Шелюгина, а про Терпужного подумал: «Видно, правду говорят, что черного кобеля не отмоешь добела. Этот кровосос развернется при немцах, многие от него поплачут, а иные, пожалуй, и на тот свет пойдут».