О, до чего мои войска медлительны,
Как сам я в гневе кроток, если факелы
Не погасил, преступно мне грозившие,
Я кровью граждан, если не текла она
По Риму, породившему мятежников.
А та, кого мне хочет навязать народ,
Та, что всегда была мне подозрительна,
Сестра-супруга, за обиду жизнью мне
Заплатит, гнев мой кровью угасив своей.
Но смерть за все, что было, — кара слабая,
Страшнее наказанья заслужила чернь:
Падут дома, моим объяты пламенем; [328]
Пожары покарают чернь зловредную,
Жестокий голод, нищета позорная.
Под нашей властью счастьем развратился плебс:
Неблагодарный, глух он к милосердию,
И мир, что даровал я, нестерпим ему,
И, одержимый беспокойной дерзостью,
Он к пропасти несется в ослеплении.
Под тяжким игом должно мне держать его,
Жестокостью смирять, чтоб не осмелился
Затеять смуту снова, чтобы глаз поднять
На лик священный цезаря жены не смел.
Лишь страх научит чернь повиновению.
Но вот подходит тот, кого за преданность
И верность сделал я префектом лагеря.