Читать онлайн «Край земли». Страница 52

Гоняясь за призраками, Никольский окончательно выбился из сил. Он проваливался в сугробах до пояса. Снег набился в валенки, в рукава тулупа, за воротник. Никольский сел в снег, решив, что нет смысла метаться в снежном вихре без надежды найти свое жилье.

А тем временем на обсерватории все шло своим чередом. Никому не приходило в голову беспокоиться об ушедшем магнитологе. В каждый буран каждому наблюдателю приходилось совершать такие прогулки. Не было ничего удивительного и в том, что Никольский несколько задержался против обычного. Только когда Никольский не пришел ни к полднику ни к обеду, Казанскому пришло в голову заглянуть в его комнату. Комната была пуста. Тулупа не было на постоянном месте. Затопленная печка прогорела, и из нее порывами несло сажу и пепел. В комнате стоял сизый холодный туман. Казанский побежал к себе одевать тулуп. По дороге он распахнул дверь в комнату Шведе:

– Вильгельм Яныч, Никольский ушел в павильон четыре часа тому назад.

– Не приходил?

– Не приходил.

– Надо искать.

Через минуту Казанский и Шведе уже возились вместе со служителем Фрицем над устройством факелов. Еще кое-кто из персонала побежал одеваться. Из колодца над дверью обсерватории вылезла целая спасательная экспедиция. В серую мглу ночной вьюги врезались колеблющиеся, раздуваемые резкими порывами языки факелов. Пламя как клочья материи свешивалось с концов палок и приникало к головам. Люди разошлись цепочкой, оставив в том месте, где под снегом скрывалась крыша дома, яркий костер вместо маяка. Так дошли они до магнитного павильона. Он был заперт. В нем никого не было. Искать, пока не уляжется буран, было явно бессмысленно, и люди решили повернуть обратно. По дороге зашли в домик машинного отделения, чтобы захватить с собой механика и избавить его от возможной участи Никольского. Когда проходили мимо кладовой (о присутствии которой в нескольких шагах можно было только догадаться по большому сугробу), крайний из идущих в цепи, бактериолог Казанский, споткнулся о брошенный мешок и с размаху полетел головой в снег. Отряхнувшись он со злобой стал из души в душу ругать Фрица за то, что тот разбрасывает в снегу мешки с драгоценными припасами. Но Казанский не умел ругаться, и его брань вызывала только добродушную усмешку на лице Фрица, слышавшего каждое пятое слово сквозь завывание и шипение ветра. Тыча вперед факел, Фриц подошел к Казанскому.

– Фи мине ругаль? Дафайте мешок собой взять.

Фриц нагнулся над мешком. Через секунду он закричал Казанскому:

– Я не финофат ф этот мешок. Это свеший морошений мяс.

Фриц и Казанский разбросали снег и нашли скорчившегося Никольского.

Через час Никольский пил чай с коньяком и что есть сил поносил Матшар, зиму и снег.

Кроме таких мелких неприятностей, штормы, приходящие с Карского моря, с той стороны, где за ледяными полями выл, крутился и бушевал узел непогод всего северного полушария, приносили и большие, непоправимые беды. Этой зимой свалило одну из двух, шестидесятиметровых радиомачт. В одну из штормовых ночей, сквозь свист в щелях и завывание в трубе, сквозь пощелкивание крупы в незанесенные верхушки окон зимовщики услышали треск и скрежетание. Решетчатая балка, построенная, как ферма моста, из толстых бревен, схваченных дюймовыми болтами и скобами, оказалась поваленной в снег. Ее не удержали толстые, в человеческую руку, тросы. Под напором ветра мачта переломилась у самого корня, где целый куст рельсов крепил ее к бетонной плите фундамента. Бревна перекладин были искрошены как спички. И посейчас эти остатки мачты лежат поперек площадки обсерватории, заставляя новых зимовщиков сомнительно почесывать затылки.

Нет слов, зимовка на Матшаре трудна. Трудна чисто физически – холодом, темнотой, однообразным питанием. Трудна безусловной отрезанностью от всего мира, морально немыслимой в городе, отрезанностью, заставляющей одних, вроде геофизика Голубенко, делаться нервными до состояния, близкого к истерии, толкающей других зарываться в работу до одури и всех поголовно понуждающей искать утешения в возможности поддержать изредка лаконическую, не удовлетворяющую, щекочущую связь с далеким миром – посылать радиограммы своим близким на старую землю. Однако, при всей трудности зимовки для переносящих ее в первый раз, среди зимовщиков нет ни одного, который сказал бы, что больше никогда не поедет зимовать.

Самое интересное то, что в физиологическом отношении зимовка почти на всех членов персонала радиостанции влияет положительно. В этом году из одиннадцати человек только один не прибавил в весе, а двое прибавили целых шесть кило. Вероятно, в значительной степени на такое благоприятное состояние здоровья зимовщиков влияет то, что за все время зимовки среди них не было ни одного инфекционного заболевания – ему неоткуда взяться. Нет даже простуды, столь естественной в подобных условиях жизни и работы. Единственное, с чем постоянно приходится возиться обсерваторскому эскулапу, это – отмораживания.

Если в свое время мы поражались чистоте, «стерильности» воздуха на о. Колгуеве, то теперь этот колгуевский воздух можно считать кишащим миазмами по сравнению с воздухом Маточкина Шара. В результате двухлетних работ биолог Казанский утверждает, что летом содержание микроорганизмов в воздухе на Маточкином в шестьсот тысяч раз меньше, нежели в воздухе крупных европейских населенных центров (например, Парижа). Это в три раза лучше известного всему миру чистотой атмосферы Шпицбергена – там содержание микроорганизмов в воздухе всего в двести тысяч раз меньше, чем в том же Париже. А зимой, по мнению Казанского, воздух на Матшаре почти абсолютно стерилен, по крайней мере, ему не удавалось установить присутствия в поле микроскопа следов каких-либо бактерий. Действительно, в такой здравнице есть возможность проветрить легкие, и нет ничего удивительного, что при всех физических и моральных невзгодах зимовщики здесь прибавляют в весе.

И как бы ни была тяжела тоска по внешнему миру, как бы ни надоели физиономии сожителей, но при известных усилиях наиболее крепкой и привычной части зимовщиков можно избежать каких бы то ни было неприятностей и даже найти почву для здорового юмора в отношении самих себя и своего незавидного положения. Вот прекрасный образчик такого юмора из первомайского номера тех же «Сполохов». Речь идет о первомайской демонстрации, устроенной зимовщиками: «как и подобает для Первого мая, одежды демонстрантов сверкали белизной… от осыпавшего их снега. Со всех сторон щелкали кодаки; щелкали зубы демонстрантов». И все-таки, хотя зубы и щелкали, демонстрация состоялась, на крыше обсерватории развевались флаги, в руках демонстрантов были лозунги.