Читать онлайн «Кожаный Чулок. Большой сборник». Страница 144

— Длинный Карабин не рыба, но умеет плавать. Когда у него кончился порох, а глаза гуронам закрыло облако, он уплыл вниз по течению.

— А почему белый вождь остался? — все еще недоверчиво спросил индеец.— Разве он камень, что идет ко дну? Или ему надоел его скальп?

— Я — не камень, и это, будь он еще жив, мог бы подтвердить твой воин, упавший в водопад,— возразил задетый за живое молодой человек, заговорив с досады тем хвастливым тоном, который, вероятно, должен был прийтись индейцу по вкусу.— Белые люди считают, что женщин бросают только трусы.

Магуа что-то пробормотал сквозь зубы и громко продолжал:

— Разве делавары плавают так же ловко, как ползают по кустам? Где Великий Змей?

Убедившись по этим канадским прозвищам, что враги знакомы с его недавними соратниками лучше, нежели он сам, Дункан осторожно ответил:

— Он тоже уплыл по течению.

— А Быстроногий Олень?

— Я не знаю, кого ты называешь Быстроногим Оленем,— отозвался Дункан, с радостью пользуясь случаем выиграть время.

— Ункаса,— с еще большим трудом, чем английские слова, выговорил Магуа делаварское имя.— Белые люди называют молодого могиканина «Бегущим Лосем».

— Тут какая-то путаница в именах, Лисица,— подхватил Дункан, надеясь углубиться в спор.— Лось — не олень, а того, кто быстроног, лучше называть не оленем, а ланью.

— Бледнолицые болтливы, как женщины. У них для всего есть по два слова, а краснокожий умеет выразить все, что угодно, одним лишь звуком голоса,— процедил Магуа на родном языке и, перейдя на английский, продолжал:— Лань быстра, но слаба; олень быстр, но силен. Сын Змея — Быстроногий Олень. Он тоже убежал по реке в лес?

— Если ты имеешь в виду молодого могиканина — да, он тоже скрылся.

Индейцу такой способ бегства отнюдь не представлялся невероятным, и Магуа поверил сказанному с готовностью, лишний раз подтвердившей, как мало его интересуют такие заурядные пленники. Однако остальные краснокожие явно придерживались совсем иного мнения.

Гуроны с присущим индейцам терпением ожидали исхода этих недолгих переговоров; они умолкали один за другим, и наконец воцарилась полная тишина. Едва Хейуорд кончил говорить, как вся шайка разом повернулась к Магуа и выразительными взглядами потребовала у него объяснений. Переводчик указал на реку и отчасти словами, отчасти жестами познакомил собравшихся с результатами разговора. Уразумев, что случилось, дикари подняли страшный вой, доказавший, сколь глубоко они разочарованы. Одни, неистово размахивая руками, вне себя от ярости ринулись к реке; другие принялись плевать в воду, словно мстя ей за то, что она коварно отняла законную добычу у победителей. Третьи, причем отнюдь не самые смирные и слабосильные, начали бросать на попавших к ним в руки пленников косые взгляды, свирепость которых умерялась лишь привычным для индейцев самообладанием. Иные выражали свой гнев в угрожающих жестах; было очевидно, что ни женская слабость, ни красота сестер не могут больше служить им защитой. Увидев, как один из дикарей вцепился смуглой рукой в роскошные кудри Алисы и поводит ножом вокруг ее головы, словно показывая, каким страшным способом девушку лишат ее природного украшения, молодой человек изо всех сил рванулся вперед — но безуспешно. Руки Хейуорда были крепко-накрепко связаны, и при первом же его движении пальцы исполина-индейца, командовавшего шайкой, железными тисками сдавили ему плечо. Уразумев, насколько бесцельно бороться против таких превосходящих сил, майор покорился судьбе и теперь пытался лишь подбодрить своих нежных спутниц, тихонько уверяя их, что туземцы чаще сыплют угрозы, чем исполняют их. Нo, пытаясь развеять страх сестер словами утешения, Дункан не обманывал себя. Он отлично знал, насколько условен авторитет индейского вождя, чаще поддерживаемый физической силой, чем признанием нравственного превосходства. Таким образом, степень угрожавшей им опасности целиком зависела от числа дикарей и прихоти их. Даже самый категорический приказ того, кто казался признанным вожаком, в любую минуту мог быть нарушен кем-либо из краснокожих, возымевшим намерение принести жертву для умиротворения душ своих погибших друзей или родных. Вот почему, несмотря на внешнее спокойствие и твердость, сердце молодого человека замирало всякий раз, когда один из свирепых победителей приближался к беззащитным сестрам или окидывал мрачным взглядом хрупких девушек, столь мало способных противостоять насилию.

Тревога его, однако, несколько улеглась, когда он увидел, что предводитель собрал воинов на совет. Переговоры оказались краткими; решение, судя по молчанию большинства,— единодушным. А если принять во внимание, что немногочисленные ораторы то и дело указывали в сторону лагеря Вэбба, было несомненно, что они боятся удара оттуда. Этот довод заставил их безотлагательно принять решение и ускорил дальнейшие события.

Пока длился совет, Хейуорд, получив передышку от томивших его опасений, не уставал удивляться предусмотрительности и осторожности гуронов даже в минуту затишья после боя.

Как мы уже сказали, верхняя часть островка представляла собой голую скалу, где не было никакого прикрытия, если не считать нескольких прибитых течением бревен. Именно это место дикари выбрали для внезапного нападения и, обойдя водопад, притащили на себе по лесу легкую пирогу. С дюжину гуронов сложили оружие в челнок, ухватились за его края и вверили свою жизнь этому хрупкому суденышку, которым управляли два наиболее искусных воина, расположившиеся так, чтобы все время держать под наблюдением опасный проход. Этот хитрый маневр помог им достигнуть верхней части островка в том месте, которое стало роковым для первых смельчаков, но теперь их уже было много, и они имели при себе огнестрельное оружие.

Когда дикари принесли пирогу с верхнего края скалы и спустили ее на воду неподалеку от входа в первую пещеру, Дункан сразу сообразил, что пленников переправят на берег тем же вышеописанным способом. В самом деле, предводитель знаком приказал им спуститься и сесть в лодку.

Поскольку сопротивляться было немыслимо, а спорить бесполезно, Хейуорд показал пример покорности, спустился вниз и вскоре уже сидел в пироге вместе с обеими девушками и Давидом, все еще не оправившимся от изумления. Хотя гуроны, конечно, не могли знать, где проходит фарватер между водоворотами и быстринами потока, им были зато хорошо известны правила подобных переправ, и они не совершили ни одного мало-мальски существенного промаха. Едва кормчий, которому поручено было вести пирогу, занял свое место, индейцы снова попрыгали в реку, челнок заскользил по течению, и через несколько минут пленники оказались на южном берегу реки, почти напротив того места, где они высадились накануне.

Здесь дикари еще раз недолго, но серьезно посовещались, после чего вывели из укрытия лошадей, испуг которых их владельцы считали главной причиной своего несчастья. Теперь шайка гуронов разделилась. Неоднократно упомянутый нами предводитель-исполин сел на коня Хейуорда, вплавь перебрался через реку и исчез в лесу; за ним последовало большинство воинов, оставив пленников на попечение шести дикарей во главе с Хитрой Лисицей.

Все эти маневры усугубили тревогу Хейуорда. Необычное поведение индейцев внушило ему мысль о том, что его как пленника собираются доставить к Монкальму. А поскольку наш мозг никогда не дремлет в беде и ничто так не подстегивает воображения, как надежда, пусть даже самая слабая, Дункан уже представлял себе, что Монкальм попробует сыграть на отцовских чувствах Манроу, дабы заставить того изменить долгу: хотя французский главнокомандующий был повсеместно известен храбростью и предприимчивостью, он слыл также человеком, искушенным в политических интригах, которые не всегда отвечают высоким требованиям морали и которые наложили такое пятно на европейскую дипломатию того времени.

Однако действия индейцев разом опровергли все ни хитроумные домыслы Дункана. Часть шайки, последовавшая за предводителем-исполином, направилась к низовьям Хорикэна, и Хейуорд со спутниками могли теперь надеяться лишь на то, что они останутся заложниками в руках победителей-дикарей. Решив узнать все, пусть даже самое худшее, и, в случае необходимости, испробовать силу денег, майор преодолел свое отвращение к Магуа, который держался теперь повелительно, как человек, имеющий под началом целый отряд, и заговорил с бывшим проводником как можно более дружески и доверительно: