Читать онлайн «Опасная бритва Оккама». Страница 118

И в Нью-Йорке, и в Беслане, и на Дубровке непосредственные исполнители были полностью уничтожены. Что происходило в небе Америки, мы не знаем и никогда не узнаем. Но в Беслане и Москве исполнители явно ожидали, но не получили каких-то советов или приказов – потому и не вели переговоры с властями и не выдвигали внятных требований.

Налицо нарушение взаимодействия террористической и аналитической групп. Во время штурма «Норд-Оста» я полагал, что эту связь удалось прервать. Сейчас я склонен считать, что аналитики просто завершили свою часть операции, дальнейшее ее течение их не интересовало.

И тогда возникает версия Нью-Йорка, Москвы и Беслана, гораздо более страшная, нежели официальная.

Нет террориста № 1, вечного врага США. Нет чеченцев, пытающихся отомстить России за свою якобы поруганную Родину. Нет (пока!) даже «войны цивилизаций». Есть полевые испытания АТ-групп, оружия XXI века. И где-то есть испытатели этого оружия, аналитики с европейским мышлением.

ОБОРОНА СТРАНЫ КАК ПАКЕТ ТЕХНОЛОГИЙ

Обычно, когда мне приходилось высказывать свое мнение о текущей военной реформе, я говорил, что бессмысленно обсуждать этот вопрос в абстрактном ключе. «Вооруженные силы создаются для вполне определенной войны с данным конкретным противником. Назвать противника и оценить характер будущей войны должно политическое руководство. Пока этого не сделано, пока не задана типология конфликтов и не определены национальные цели и приоритеты, нельзя оценить состояние вооруженных сил и наметить пути их развития. Совершенно очевидно, что для решения военно-полицейских задач в Чечне нужна одна армия, для укрепления политического присутствия в СНГ – другая, для защиты интересов России в региональных и макрорегиональных конфликтах – третья, а для участия в решении мировых проблем – четвертая».

Все это правильно, однако очень похоже, что времени на длительные дискуссии у нас не осталось. Во второй половине 2008 года закончился период неустойчивого международного равновесия и мир вступил в предкризисный этап, который вполне может завершиться большой войной.

Угроза войны

Еще два-три года назад мысль о возможности войны значительного масштаба между значимыми в военном, политическом и экономическом отношении государствами воспринималась журналистами, экспертами и политиками как неумная шутка. Исключение, конечно, делалось для США: молчаливо предполагалось, что страна-гегемон вправе предпринимать военно-полицейские операции против любого государства, не принадлежащего к G8, но разве же это война?

Сейчас ситуация изменилась. Начиная с 2007 года угроза войны отчетливо диагностируется в позиции СМИ и в общественном мнении. Осетинский конфликт 2008 года продемонстрировал, насколько незначительным и бессмысленным может быть повод для конфронтации великих держав.

Поворот в общественном сознании произошел. Война сначала стала мыслимой, затем возможной. Сейчас она становится вероятной и, более того, допустимой. Очень скоро, по крайней мере для некоторых стран, она станет желательной и неизбежной.

Связано это, во-первых, с тем очевидным фактом, что мир сошел с рельс устойчивого развития и, следовательно, положение «золотого миллиарда» отныне не обеспечено даже на одно поколение вперед. В результате крупнейшие аналитики Запада всерьез заговорили о неизбежности борьбы за ресурсы, причем дефицитными оказались не только углеводороды, но и металлы, пресная вода, в некоторых прогнозах – даже продовольствие. И сразу же взоры цивилизованного мирового сообщества (того самого «золотого миллиарда») обращаются к Сибири, ресурсы которой, по их мнению, «должны принадлежать всему человечеству».

Во-вторых, никуда не делась системная функция войны как специфического механизма, обеспечивающего социальность эгоистического абсолютного хищника, которым является Homo sapiens, через регулируемую агрессию. На войне разрешено и предписано все, что запрещено в мирное время, и прежде всего – убийство. Отказ от войны возможен либо через создание иных инструментов, позволяющих социализировать биологическую агрессивность человека, либо через снижение пассионарности общества до отрицательных уровней по Гумилеву. Новые инструменты, среди которых большой спорт как специфический вид зрелищ, кинематограф, виртуальная реальность, пока не в состоянии выполнить функцию войны. Снижение же пассионарности при прогнозе ожесточения глобальной конкуренции опасно для общества. Что же касается попытки обойтись без утилизации агрессивности вообще, то в итоге мы получаем рост преступности, самоубийств, наркомании, парад конфессиональных и иных идентичностей Все это – в сущности тоже война: война всех против всех без какой-либо конструктивной роли. Конечно, какие-то общества могут испробовать и такой способ регуляции, но, думается, эволюционно эти общества обречены.

В-третьих, современный ипотечный кризис и открывающиеся перед мировой финансовой системой мрачные перспективы заставляют вспомнить о войне как о форме высокотехнологичной деструкции экономики. При этом будут демонтированы неадекватные современному положению дел институты и расчищено место для нового экономического развития. Во всяком случае, на европейской конференции по прогнозированию в Люцерне, в октябре 2008 года, говорили, что современный кризис нужно сравнивать с 1929 годом, что заставляет предсказать новое «дьявольское десятилетие» и по его завершении – большую войну.

В-четвертых, сейчас с уверенностью можно диагностировать постиндустриальный кризис, сопровождаемый упадком всех системных процессов: управления, образования, познания, производства. Человечество вступило в этот этап своего развития, по-видимому, в начале 1970-х годов (во всяком случае, именно тогда началось падение производительности капитала), а в 2000-2001 году была пройдена «точка невозврата». Для всего мирового сообщества этот момент маркирован падением Башен-близнецов, хотя значительно важнее падение дот-комов – резкое снижение доходности высокотехнологических производств. В сущности, было продемонстрировано, что дальнейшее технологическое развитие несовместимо с финансовыми и экономическими механизмами индустриальной эпохи. Кризис фазы развития может иметь несколько исходов, начиная от создания принципиально нового общества и заканчивая «фазовой катастрофой» с откатом на десятилетия или даже столетия. Война является не единственной формой фазовой катастрофы, но вполне возможной формой. Нужно также учитывать, что при разрушении индустриального мира с его высокоэффективным сельским хозяйством и развитой системой продовольственной помощи неизбежен голод в целом ряде густонаселенных государств Африки и Азии (по некоторым оценкам речь идет об 1-2 миллиардах людей), что явится дополнительным провоцирующим войну фактором.

В-пятых, понимание кризисного характера эпохи привело лидеров ряда стран к проектированию постиндустриального перехода. В настоящее время можно говорить о конкуренции ряда проектностей, каждая из которых носит глобальный характер, то есть обладает способностью втягивать чужие ресурсы и смыслы. Столкновение проектностей может привести к войне, которая будет не чем иным, как продолжением глобального проектаиными, а именно насильственными средствами.

Кроме перечисленных причин, носящих общеземной характер, существует немало локальных поводов для войны, таких, например, как та же Осетия. Далеко не все границы в мире легитимны, а международные соглашения о нерушимости границ (хотя бы и в Европе) после признания западными странами независимости Косова (а Россией – независимости Осетии и Абхазии) не стоят бумаги, на которой они написаны.

Все это, разумеется, не делает будущую большую войну с участием России неизбежной. Но эта война, являясь маловероятной в заканчивающемся десятилетии, становится весьма возможной в 2010-е годы, причем дальше риск будет только возрастать. Поэтому сейчас нужно готовиться к войне.