Читать онлайн «Джихад. Экспансия и закат исламизма». Страница 104

У исламистской партии оставалась одна опора — ее религиозный электорат. Но и здесь ее влияние было поколеблено: Фетхулла Гюлен, руководитель одной из крупнейших исламских ассоциаций Турции, владелец широкой сети частных школ, телеканала и многочисленных предприятий, призвал Эрбакана подать в отставку. Давление военных на депутатов и министров — партнеров «Рефах» из Партии верного пути Чиллер заставило их отказаться от поддержки коалиции, в то время как в Конституционный суд был направлен запрос по поводу партии «Рефах», обвинявшейся в нарушении принципов светскости. 16 июня премьер-министр подал в отставку в надежде, что Чиллер заменит его на этом посту и сохранит коалицию в неизменном виде. Однако президент республики С. Демирель не дал им обоим времени собраться с силами, призвав руководителя «Анап», М. Йылмаза, возглавить временную коалицию, сплотившуюся в оппозиции к исламистам и поддержанную армией. Эта коалиция продержится у власти до внеочередных парламентских выборов, состоявшихся в апреле 1999 года.

В целом итоги деятельности Эрбакана на посту премьер-министра не были положительными для исламистского движения в Турции. Партии «Рефах» не удалось провести в жизнь свою программу исламизации: она столкнулась с сопротивлением светских институтов, которые нельзя было атаковать «в лоб», без того чтобы не дать толчок революционным волнениям, контролировать которые у партии не было средств и в которых набожные средние классы и мелкие предприниматели из Мюсиад не пошли бы за «Рефах». Радикальное крыло было недовольно излишними, с ее точки зрения, компромиссами, на которые шел премьер-министр, и не проявляло активности. К удивлению многих, принятое в январе 1998 года решение Конституционного совета о роспуске партии, раскритикованное многими демократами, которые видели в такого рода юридических процедурах исключительно политическую подоплеку, не вызвало яростного протеста среди активистов «Рефах», словно ее провал как правящей партии заслуживал того, чтобы о ней забыли.

В преддверии решения о роспуске, в декабре 1997 года на свет появилась четвертая «ипостась» исламистской партии под именем «Фазилет» («добродетель»). В отличие от трех своих предшественниц, контролировавшихся Эрбаканом, характерной чертой новой организации были сильные противоречия между «старыми тюрбанами», которые ассоциировались с самим Эрбаканом, и новым, «реформаторским», поколением, которое возглавило партию, возложив на него ответственность за поражения. Судя по всему, «реформаторы» были озабочены прежде всего тем, чтобы облегчить для себя проникновение в турецкий истеблишмент набожного среднего класса и потеряли всякий интерес к таким знаковым постулатам исламистской идеологии, как разрыв с лаицизмом и Западом. В центральный комитет партии вошли женщины, не носившие мусульманского платка; [487] одна из них не постеснялась подавать на стол спиртные напитки на одном из партийных приемов, а затем спеть в унисон с лидером «Фазилет», Р. Кутаном. Партии, возглавлявшиеся Эрбаканом, наоборот, проводили раздельные собрания для мужчин и для женщин. Последних не назначали на руководящие посты, а при самом Эрбакане национальный гимн звучал только в исполнении мужского хора. Похоже, ностальгия по османскому халифату также вышла из моды: в отличие от «Рефах», пытавшейся заложить «исламский общий рынок» в противовес «иудейско-христианскому» ЕЭС, «Фазилет» поддержала просьбу Турции о приеме ее в Европейский Союз. [488] Само ношение платка представлялось уже как дело личного выбора, а не как религиозная обязанность. Подобно «Партии центра» («Хизб аль-Васат»), которую в 1995 году хотели создать молодые египетские «Братья-мусульмане» — реформаторы, или иорданскому Фронту исламского действия «Фазилет» превращала демократию в главный политический императив (партия отдала предпочтение участию во власти набожных средних классов, от имени которых она выступала), отказавшись от доктринальной или догматической строгости. Как в египетском и иорданском случаях, она должна была учитывать пожелания социальной группы, которая за истекшие четверть века сильно изменилась и стала гораздо более образованной, элита которой приобщилась к английскому языку и информатике. Эта группа хотела найти свое место в либеральной экономической и политической среде, где рынок и демократия давали наилучшие возможности для получения прибылей или вхождения в коридоры власти. Этот «демократический императив» касался в первую очередь средних классов, которые участвовали в исламистском движении, но он ничего не сулил бедной городской молодежи: в потенции он позволял расчитывать на расширение базы власти, а не на радикальный пересмотр существовавшей социальной иерархии. В Турции, так же как в Египте и в Иордании, эти средние классы отныне были заняты поиском приемлемой для них формы вхождения в систему, modus vivendi с правившими режимами и со светской буржуазией. Но эта стратегия лишала их союзнических связей и поддержки со стороны неимущей городской молодежи, не находившей в этом демократическом и либеральном проекте ничего, что служило бы ее интересам. Но, будучи лишены этой поддержки, религиозные средние классы теряли свой самый сильный козырь в переговорах с режимом. Оставшись в одиночестве, они, по мнению власти, начавшей ощущать себя хозяйкой положения и пытавшейся навязывать партнерам свои условия, уже не могли причинить вреда.

Этот процесс, к рассмотрению которого мы еще вернемся на последних страницах нашей книги, можно наблюдать сегодня по всему мусульманскому миру. В Турции он привел к поражению исламистов на внеочередных всеобщих выборах в апреле 1999 года. В самом деле, «Фазилет» покинула первое место, которое заняла «Рефах», и заняла третье место, получив менее 15 % голосов (против 21,4 % в декабре 1995 года). [489] На момент написания этих строк представляется, что «Фазилет» потеряла голоса жителей бедных городских окраин и сельских районов, но сохранила свои позиции в кварталах, где проживали городские средние классы. [490] И вновь Конституционный совет вынужден был рассматривать запрос о роспуске партии за антисветскую деятельность — признак того, что власти хотели навязать свои предварительные условия на любых переговорах с исламистами и извлечь выгоду из ослабления исламистского движения. Следует отметить символичный факт: отчуждение между этим движением и обществом нашло беспрецедентное выражение во время страшного землетрясения, произошедшего в Турции в августе 1999 года. В прошлом подобный природный катаклизм предоставлял прекрасную возможность для ИФС в Алжире (в ноябре 1989 года) и для «Братьев-мусульман» в Каире (в 1992 году) продемонстрировать силу своих благотворительных ассоциаций, дабы подчеркнуть бессилие государства и «подменить» его. Ничего подобного не случилось после землетрясения в Ялове: исламисты отсутствовали и мобилизация гражданского общества на оказание помощи пострадавшим проводилась в основном светскими движениями, среди которых отличилась альпинистская группа «Акут».

Заключение

На пути к «мусульманской демократии»?

Двадцать девятого сентября 1999 года, спустя несколько дней после того, как глава Судана генерал Омар аль-Башир отстранил от власти харизматического исламистского идеолога Хасана ат-Тураби [491] — «серого кардинала» режима, жупела США и консервативных арабских режимов, — арабская газета «Аль-Кодс аль-Араби» опубликовала передовицу одного из самых известных своих журналистов, Абдель Ваххаба аль-Эфенди. Суданец, учившийся в Англии, где он и проживает, автор апологетической, но добротной книги об исламизме у себя на родине, Эфенди дал своей статье заголовок, полный горечи и разочарования: «Суданский эксперимент и кризис современного исламского движения: уроки и значение». [492] По мнению автора статьи, события в Судане явились звеном в длинной цепи поражений «исламского обновления» конца 90-х годов, которые начались с Афганистана и включали в себя отстранение Анвара Ибрахима — заместителя премьер-министра Малайзии, видного исламиста. Афганистан был самой большой победой движения в современную эпоху, отмечал автор (который, как истинный суннит, «забыл» об иранской революции), но впоследствии эта победа обернулась величайшей катастрофой. При всем различии ситуаций, поражения в Афганистане и Судане имели общие черты: оба лежали на совести самих исламистов и случились без вмешательства внешнего врага. В конце концов, рассуждал Эфенди, даже лучше, когда движение становится жертвой репрессий, как это случилось в Египте или Алжире, так как в этом случае оно приобретает венец мученичества. В тех же странах, где оно пришло к власти — Афганистане и Судане, — оно провалилось с первой попытки, не найдя способов преодоления внутренних конфликтов здоровым демократическим путем. Спектакль с участием активистов, которые, дорвавшись до власти, обвиняли и истребляли друг друга, был мучительно красноречив: он подрывал их моральный авторитет и «сводил на нет годы и целые столетия кампаний по распространению веры». Хуже того: «(…) их разногласия касались не вопросов религии, а славы и власти! Между тем предполагалось, что они, как истинные мусульмане, не станут придавать этим вещам особого значения, чтобы не вызвать раскол [фитна] в рядах верующих (…). Что же говорить, когда это обернулось разрушением страны, гибелью правоверных и отвратило людей от религии, исказив облик ислама и его последователей!» Автор сожалел, что, придя к власти, они забыли о демократии, хотя «Банна [основатель организации «Братья-мусульмане»] говорил, что парламентская демократия — это то, что ближе всего к исламу». «Если исламистам не удастся решить эту проблему, — заключал Эфенди, — они нанесут смертельный удар по надеждам на мусульманское обновление и ввергнут ислам в катастрофу. И это будет много хуже, чем всё то, что ему причинили коммунистическое или секуляристское движения».