Читать онлайн «Десять величайших открытий в истории медицины». Страница 68

Опять-таки, если бы Левенгук и его последователи не выявили существование бактерий, Флеминг, безусловно, не имел бы понятия о существовании этих организмов и ни в коем случае не стремился бы найти способ помешать их росту.

Эти достижения напрямую связаны между собой. Но, как мы уже указывали, восемь великих открытий, последовавших за открытием Гарвея, не состоялись бы, если бы Гарвей не ввел в медицинские исследования принцип экспериментирования. В частности, изучение работ Дженнера, Рентгена, Аничкова или Уилкинса показывает, что эксперимент играл в них ведущую роль.

Интересовал нас и такой вопрос: происходили ли эти открытия в какой-то конкретной стране или в конкретных социальных или политических обстоятельствах? В данном случае трудно дать однозначный ответ.

Четыре великих открытия были сделаны в Англии, по два — в Америке и Голландии, по одному — в Германии и России. В пяти случаях открытия совершались в стране, находившейся в то время под почти абсолютной монархической властью. Ни один из тоглашних правителей не финансировал исследования, приведшие к великим открытиям, однако впоследствии монархи оказывали авторам этих открытий почести или поощряли их материально. Остальные пять великих достижений совершились уже при вполне демократических режимах. Таким образом, похоже, политические системы правления тут не играют особенной роли — между прочим, одно из крупнейших научных открытий (расщепление ядра) было сделано в 1939 году в гитлеровской Германии. Семь великих открытий состоялись в стенах медицинских школ или университетов, и только Левенгук, Дженнер и Кроуфорд проводили свои исследования вне научных учреждений.

Обратившись снова к нашим десяти открытиям, отметим, что ни одно из них не было сделано гением — если понимать это слово так, как принято с конца XVIII века. Иными словами, ни один из авторов этих открытий не обладал тем особым типом интеллекта, который на первый взгляд происходит от необъяснимого вдохновения, и ни один из них не добился полученных результатов необъяснимым и чудесным образом. Например, изучение работ Гарвея или Дженнера не может вызвать такого восторга, как прослушивание Пятой симфонии Бетховена, созерцание «Моны Лизы» Леонардо или «Пьеты» Микеланджело или чтение первого изложения квантовой теории Макса Планка.

Мы восхищаемся естественными, совершенно доступными пониманию талантами наших десяти исследователей, но не испытываем потрясения перед ними в первую очередь потому, что мы можем проследить за работой их великих умов. Более того, мы готовы поверить, что, оказавшись в их ситуации, могли бы прийти к тем же выводам. При этом ни одному из нас и в голову не придет, что мы могли бы создать нечто сопоставимое по своей гениальности с музыкой Моцарта, драмами Шекспира или ньютоновскими законами физики. Иными словами, авторы описываемых открытий были невероятно талантливыми людьми, но… не гениями!

Впрочем, не будучи гениями, десять наших героев и их последователи обладали не только выдающейся любознательностью, но и, что не менее важно, способностью методически исследовать то, что возбуждало их интерес.

Везалий испытывал почти навязчивый интерес к костям человеческого тела, и он стал первым ученым, который точно понял, что без костей мы превратились бы в мягкий комок органов и тканей, способный стоять, двигаться или функционировать не больше, чем беспанцирный моллюск. А, как теперь известно, без внешней структурной поддержки костей черепа было бы невозможным и наше мышление. Везалий понимал необходимость методического изучения костей человека — его не могла остановить даже опасность быть атакованным сворой голодных собак, пожиравших трупы на кладбищах, где он по ночам собирал материал для своих исследований.

Вот и Гарвей отличался невероятной любознательностью, причем интересовали его не только сердца, артерии и вены. Так, к примеру, его занимало происхождение и назначение гигантского комплекса Стонхендж, и он регулярно проводил раскопки у подножия древних каменных сооружений. Еще больше его волновало эмбриональное развитие животных, и потому он постоянно производил вскрытия представителей разных видов фауны.

Но Левенгук, похоже, был еще более любознательным, чем Гарвей. Под своим микроскопом он изучал не только дождевую воду. Он исследовал и описал язык свиньи, конский навоз, хрусталик глаза кита, глаз мухи, а еще состав своей собственной крови, семенной жидкости и даже зубного налета.

Как мы уже упоминали, Эдварда Дженнера в равной степени занимали причины развития стенокардии и жизнедеятельность кукушат. Вспомним, что в Королевское общество его приняли не за открытие метода вакцинации, а за наблюдения за образом жизни и описание анатомии кукушки.

И что, если не любознательность, подтолкнуло Кроуфорда Лонга заняться изучением эфира, надышавшись которым он умудрился серьезно пораниться, но не испытал при этом боли?

А Рентген никогда не открыл бы Х-лучи, если бы не захотел узнать, почему маленький экран, покрытый платиноцианидом бария и лежащий на расстоянии ярда от трубки Крукса, вдруг засветился зеленовато-желтым светом.

Если бы Росс Гаррисон не заинтересовался процессом роста и удлинения нерва, он бы никогда не догадался поместить живой нерв в лимфу, в результате чего и был открыт способ выращивания культур тканей.

Факт развития атеросклероза в артериях кроликов или морских свинок, получающих в пищу яичные желтки, не был секретом для ученых. Однако только любознательность заставила Николая Аничкова заняться поисками химического составляющего желтка, ответственного за развитие болезни.

Не будь Флеминг таким любознательным, он, вернувшись из отпуска и увидев, что в одной из чашек Петри разрослись не только бактерии, но и какая-то желтоватая плесень, просто выбросил бы содержимое этой чашки. Однако он заметил, что рядом с плесенью рост бактерий прекратился, и, проведя соответствующие исследования, открыл антибиотическую силу пенициллина.

Личное знакомство связывало нас лишь с одним из описанных в этой книге ученых — с Морисом Уилкинсом. Мы беседовали с ним на протяжении долгих часов, и он оказался настолько любезным, что прислал нам наброски первых глав своих мемуаров. Может быть, его любознательность не распространялась на столь разнообразные сферы, как любознательность Дженнера или Гарвея, но ее хватило на то, чтобы подробно расспрашивать нас не только о нашей научной деятельности, но и о наших семьях.

Конечно, наши десять героев отличались друг от друга и по мощи таланта, и по степени любознательности, но всех их объединяли умение наблюдать и настойчивость при экспериментировании, приведшие к замечательным открытиям. Отметим при этом интересный факт: совершив эти открытия, многие из них обратились к деятельности совершенно иного рода: это случилось с Везалием после выхода в свет «Фабрики», с Рентгеном после открытия Х-лучей, с Флемингом после обнаружения антибактериальных свойств пенициллина.

Хотя все десять исследователей были женаты и у большинства из них были дети, самую горячую страсть все они испытывали к науке. Ради этой своей возлюбленной они зачастую пренебрегали и женами, и даже детьми, хотя, несомненно, испытывали к ним самые добрые чувства. Дети наших героев не достигли даже средних высот ни в одном роде деятельности.

Все десять наших героев, за исключением, может быть, Гаррисона, жаждали прославиться. За шесть лет до публикации «Фабрики» в 1543 году Везалий всячески стремился добиться известности и получить должность придворного врача, а четыре века спустя Флеминг и Уилкинс мечтали получить Нобелевскую премию.

Однако, добиваясь признания и славы, ни один из десяти наших героев не гнался за деньгами. К сожалению, сегодня ученые живут иначе. Многие исследователи, подстегиваемые жадными до денег фармацевтическими компаниями, а в последнее время, и самыми престижными медицинскими учебными заведениями, хотят получить гораздо больше, чем просто признание. Они хотят запатентовать свои открытия, чтобы заработать на них. Доживи Рентген до наших дней, он был бы очень огорчен, узнав, что наши университеты и фармацевтические компании думают только о прибылях. Впрочем, во времена Рентгена на проведение исследований с целью одобрения одного-единственного лекарственного препарата не требовалось двухсот миллионов долларов.