Читать онлайн «Записки старого петербуржца». Страница 83

В далекие времена (не скажу – до революции или в первые годы ее)

Корней Чуковский и художник Мстислав Добужинский гуляли однажды по городу. Они забрели на Петербургскую сторону, им не слишком известную, и на углу узешенького проулка увидели надпись: "Бармалеева улица".

Художник Добужинский был человек любознательный. Он потребовал от литератора Чуковского объяснения этого названия. "Если улица – чья? – Бармалеева, значит был – кто? – Бармалей", – резонно утверждал он и желал узнать, кто это – Бармалей, почему он Бармалей и по какой причине в его честь назвали улицу?

Прикинув возможности, Корней Иванович выдвинул такую гипотезу. Легко могло случиться, что в XVIII, скажем, веке в Санкт-Петербург переехал из Англии человек, носивший довольно обычную для выходцев из этой страны фамилию Бромлей. Он мог оказаться тут в качестве какого-нибудь заморского галантного умельца – ну хотя бы в качестве придворного цирюльника, кондитера, еще кого-либо. Носители этой фамилии в России были известны. Один из них свободно мог приобрести землю на Петроградской, построить тут дом или дома вдоль какого-нибудь незначительного и пустого прогона или вдоль дороги… Получившуюся так улицу могли прозвать Бромлеевой. Но ведь вот переделали же название "Холлидэев остров" в "остров Голодай". Могли "перестроить" и Бромлееву улицу в Бармалееву. При переходе имен из языка в язык и не то еще случается!..

Казалось бы, объяснение получилось не хуже, чем любое другое. Но Мстислав Валерианович Добужинский возмутился:

– Не хочу! – решительно запротестовал он. – Не хочу ни парикмахеров, ни парфюмеров! Я сам знаю, кто был Бармалей. Это был – страшный разбойник. Вот такой.

Раскрыв этюдник, он на листе бумаги набросал страшного, усатого злодея и, вырвав листик, подарил набросок Корнею Ивановичу. Так и родился на свет новый бука – Бармалей, а детский писатель Чуковский сделал все, что было нужно, чтобы этот новорожденный зажил плодотворной и впечатляющей жизнью. Первый же образ Бармалея сохранился у него в знаменитой его "Чукоккале".

Таким образом мне стала известна совершенно петербургская история личного имени литературного героя. Что же до истории топонима, названия улицы, то, хотя предложенная К. И. Чуковским версия его происхождения и является довольно правдоподобной, все-таки, чтобы она из гипотезы превратилась в аксиому или хотя бы в теорию, ее надо тщательно подкрепить разысканиями в архивах и доказательствами. Иначе – ничего не получится [59].

Каждый город, образуясь, вырастая, накапливая факты своего исторического развития, создает и свой топонимический фонд. Обычно в нем обнаруживаются как бы два направления. С одной стороны, родятся названия, типичные для любого города этой же страны, такие, как всюду. С другой – появляются топонимы, характерные именно для данного города. С третьей – возникают имена, просто-напросто перенесенные из других мест страны, взятые взаймы у старших по времени рождения городов.

Примером третьего разряда, наименее, конечно, любопытного, у нас может служить имя Садовой улицы. Может быть, пышные сады по ее протяжению и сыграли известную роль в ее наименовании, но, вероятнее всего, образцом для него послужило название старинной Садовой улицы в Москве; может быть, его перенесли "на берег Невы" именно московские переселенцы. Может стать примером, с существенной оговоркой, и Моховая улица. С ней произошла весьма обычная в топонимике – науке об именах мест – история.

На первый взгляд и она точно повторяет имя московской Моховой улицы. На деле же все куда сложнее. Петербургская Моховая – позднее изменение другого названия – Хамовая, Хамовская улица. Почему "Хамовая"? Это слово в XVIII веке и ранее означало "ткацкая": "хамовник" значило "ткач". На Фонтанку в середине XVIII века перебрался из Москвы ткацкий – "хамовный" – двор. Были переселены и мастеровые – "хамовники". Неподалеку расположилась Шпалерная – текстильно-ткацкая мануфактура. Весь район стал "хамовным", ткацким, и улица, тянущаяся вдоль него, получила имя Хамовой, ткацкой. Только в середине XIX столетия она превратилась на планах в Моховую; есть основания полагать, что эта переделка произошла под косвенным влиянием московского образчика, хотя московская Моховая не имела никакого отношения к ткачам и ткацкому делу. Она была проложена по месту, где когда-то шумел "моховой рынок", – подмосковные крестьяне продавали тут нарытый в лесах мох для конопачения бесчисленных срубов деревянной столицы.

Образцов общерусских, не "чисто питерских" названий в городе на Неве, разумеется, пруд пруди. К ним относятся все имена, произведенные от личных имен и фамилий как знатных, так и простонародных. Нет ни надобности, ни возможности перечислять их тут: слишком их много. Какая-нибудь Сутугина улица у Нарвских ворот, Батенина и Флюгов переулок на Выборгской, Палевские улицы за Невской заставой, Языков переулок возле Лесного и Ланской – вот плебейские, купеческие или разночинные, наименования этого рода. Пригороды же – Ланская – от графов Ланских, Кушелевка – от Кушелевых-Безбородко – до сих пор хранят память о богатых поместьях, оказавшихся в конце концов в черте города.

Ничего оригинального не представляют собою храмовые, церковные имена. Петербургский термин "у Покрова" мало отличается по смыслу от московской "Покровки" (да и в десятках других городов встречаются или встречались названия этого же значения и происхождения). Оба обязаны своим существованием церквам, сооруженным в честь праздника Покрова. Успенские, Введенские, Никольские переулки и улицы существовали повсюду: немало их было и в Петербурге. Единственное, что отличало эти имена от их более древних прототипов, – это официальная, грамматически правильная форма.

Географическое имя сплошь и рядом испытывает такую же судьбу, как галька на морском прибережье. Вначале береговой щебень представляет собою множество остроугольных обломков камня. По прошествии десятков и сотен лет, от постоянного движения в полосе прибоя, камешки сглаживаются, округляются, приобретают типический вид гальки. Так и в топонимике. Когда-то московские улицы могли тоже носить названия Покровской, Лубянской, Иоакимо-Анненской. Постоянное движение их в живой речи обточило, округлило их, превратило в Покровку, Лубянку, Варварку, Якиманку. "Улица где стоит Варваринская церковь", "улица, где живут ткачи-хамовники", – все ясно и рационально. "Варварка", "Якиманка", "Хамовая-Моховая" – просто названия, и больше ничего.

Петербург на несколько веков моложе Москвы, и этот процесс "офамильяривания" официальных имен не мог зайти в нем так далеко, как в древней нашей столице. Но и тут наблюдалось (да и всегда будет наблюдаться) общее движение имен мест в этом же направлении – в сторону упрощения, в сторону, так сказать, сглаживания углов, превращения их из слов и словосочетаний с вещественным смыслом и значением в чистые топонимы.

Этот процесс превратил в Питере "улицу (поэта) Жуковского" в "Жуковскую улицу" и "Гостиный двор на участке графа Апраксина" в "Апраксин двор".

Но в общем ленинградские имена проездов, площадей, скверов ближе к официальному типу, нежели московские.

Самый интересный разряд представляют собой те названия, которые типичны и характерны только для Петербурга, связаны с понятиями и терминами, живущими в нем одном, и уходят корнями либо в совершенно особенный быт и жизнь невской столицы, либо в специфическую этнографию места, на котором город возник.

Лет шестьдесят назад, во дни моего детства, меня нередко вывозили по разным поводам и причинам в тогдашние ближние пригороды – в Лесной, в Удельную. Тогда уже запало мне в память любопытное название одной из дальних окраинных улиц – там, за Круглым прудом, среди пустырей и полудачных усадеб северо-западной окраины Питера. Она носила длинное имя: "улица Карла и Эмилии".

В этом имени все своеобразно. Исконно русской топонимике никогда не были свойственны названия, представляющие собой конструкции с родительным падежом от имен собственных, да и вообще от любых существительных, довольно обычные у народов Запада.

Французскому "Плас де ла Грэв", т. е. площадь Гравия, песка, у нас соответствовала "Песочная улица", "Песчанка", "Пески"… Там, где француз охотно называет площадь "площадью Звезды", мы предпочитаем конструкцию типа "Звездная улица". Мы уже видели, как из двойной основы "Иоаким и Анна" русский язык сотворил единую – "Якиман" – и назвал улицу в Москве "Якиманкой". Сразу же можно сказать, что улица Карла и Эмилии названа не русскими людьми. А кем же?

Вокруг Петербурга (в том числе и по его окраинам) вплоть до революции можно было наблюсти немало немецких – больших и меньших по масштабу – колоний. Огромная Саратовская колония существовала против Обуховского завода на правом берегу Невы. Было сравнительно небольшое немецкое поселение и вблизи Лесного. Это были тесно сплоченные и резко обособленные от их русского окружения общины, связанные своим укладом, своими нравами, религией, языком, традициями. С совершенно иной этнографической средой. Населяли эти колонии, разумеется, люди разной социальной принадлежности, различной состоятельности, разных кругов, но чаще всего – мещане. Немцы.