Читать онлайн «Экономика для обычных людей: Основы австрийской экономической школы». Страница 40

Модно сочувствовать фермерам, переживающим трудные времена. Но поддержка их бизнеса просто пустая трата ограниченных ресурсов. Закон сравнительных преимуществ говорит нам, что для этих ресурсов в экономике есть некое другое назначение, для которого они, по мнению потребителей, подходят больше.

Единственно, что можно сказать определенно, это то, что произошло относительное изменение цен. Бушель пшеницы приносит на несколько долларов меньше, однако, с другой стороны, на доллар теперь можно купить больше пшеницы. Для владельцев пшеницы это убыток, но тем, кто владеет долларами (или любым товаром, цена на который не снижается вместе с ценой пшеницы), это на руку. Постоянное корректирование цен участниками рынка, позволяющее уравновешивать предложение и спрос, выражает суть рыночного процесса. Трудно сказать что-либо определенное по поводу того, «все» ли при новой конфигурации цен станут богаче, чем они были прежде. Однако можно с уверенностью сказать, что большинству людей попытки государства сохранить старые цены вопреки новой конъюнктуре спроса и предложения пользы не принесут.

Или давайте рассмотрим такой факт, как непрерывное снижение цен на персональные компьютеры в течение 20 лет. Экономисты провозгласили (и вполне обоснованно!) это явление символом удивительных возможностей рынка. Несомненно, производители компьютеров были бы не прочь наблюдать и тридцатилетний рост цен на свою продукцию. При этом я не слышал, чтобы кто-нибудь из экономистов беспокоился об исчезавшем богатстве, когда стоимость моего старого компьютера «Некст Уоркстейшн» постепенно упала до нуля. Снижение цен произошло из-за того, что на рынке появились более благоприятные возможности. Иными словами, по мере снижения цены мы становились богаче, а не беднее.

Так почему же столь многие экономисты переживают, когда падение цен происходит на рынке акций, а не на рынке сельскохозяйственных товаров или персональных компьютеров? Когда падают фондовые индексы, мы только и слышим встревоженные возгласы об «исчезновении богатства». Внешне это выглядит слишком очевидным, чтобы возражать. Когда в 2000 году индекс NASDAQ скатился с отметки 5100 до 2400, общая капитализация индекса сократилась более чем на 3 триллиона долларов. Создавалось впечатление, что все это богатство просто растворилось в воздухе.

Однако, как мы уже выяснили, такое представление возникает в результате путаницы между денежными ценами на товары и объемом богатства в экономике. Падение индекса NASDAQ не сравнивало с землей здания и не выводило из строя станки. Америка точно так же изобиловала фермами, складами, железными дорогами и нефтяными скважинами, как и тогда, когда индекс NASDAQ находился на пике. Крах «доткомов» не лишил программистов знания языка Джава. Некоторые компании действительно закрылись. Но это были те компании, продолжение деятельности которых в свете новой рыночной конъюнктуры выглядело неоправданным.

Снижение курсов акций означает перераспределение богатства. Те, кто хранил наличные деньги, облигации или золото, стали теперь богаче, поскольку их активы позволяют им купить более значительную долю участия в различных корпорациях. Те, кто не располагал в большом количестве акциями компаний, которые, по их мнению, были переоценены, тоже стали богаче. Самая многочисленная группа, чье благосостояние повысилось за счет падения фондового рынка, — это потребители, не владеющие активами. До спада на фондовой бирже владельцы крупных пакетов акций, ощущая себя состоятельными людьми, взвинчивали цены на различные товары — дома, услуги плотников, водопроводчиков, массажистов, помощь по дому, обучение в частных школах и т.д. После падения рынка они уже не могут предлагать такие цены (потому что стали беднее), тем самым делая эти товары и услуги более доступными для других.

Призывы к государству остановить падение курсов акций — это такие же ходатайства группы, преследующей узкокорыстные интересы, как и попытки фермеров поднять цены на пшеницу. Владельцы акций рассчитывают на то, что у них есть право на постоянный рост цен на их активы, и требуют от государства вмешаться, когда эти расчеты себя не оправдывают.

Обычно требование о вмешательстве принимает форму призыва: «Понизить процентные ставки!» Однако подобное изменение ключевой рыночной цены не привносит в экономику ни единого нового товара, просто перемещая богатство из рук тех, кто намеревается ссужать деньги, в руки тех, кто намеревается их занять.

Стоимость ценных бумаг должна в конечном счете основываться на их потенциальной будущей доходности. Несмотря на то, что производительность в США выросла и мы вправе были ожидать повышения будущих доходов от акций, этим объясняется лишь незначительная часть 85-процентного роста индекса NASDAQ в 1999 году и его дальнейшего 20-процентного повышения в начале 2000 года.

Скачок индекса NASDAQ в значительной мере был вызван тем, что Федеральный резерв в преддверии 2000 года наводнил рынок ликвидностью, которая в первую очередь попала на рынок капитала, породив классический фондовый бум. Как это характерно для подобных бумов, «мыльный пузырь» надулся в сфере повального увлечения эпохи — в 90-е это были акции хайтека.

Вдобавок, как отметил профессор Роджер Гарри-сон, Федеральный резерв попытался установить «брандмауэр» — противопожарную перегородку, чтобы защитить «реальную» экономику от рынка ценных бумаг. Однако подобные перегородки действуют в обе стороны. Вполне резонно предположить, что держатели ценных бумаг решили, что и они будут защищены от изменений в остальной экономике: в случае чего государство придет к ним на выручку, как это было после мексиканского кризиса или краха фонда «Лонг-терм кэпитал менеджмент».

Цены, установленные свободным рынком, не являются произвольными — они выполняют важнейшую общественную функцию. В любой конкретный момент рыночная цена акции отражает оценки наиболее квалифицированных экспертов — где «экспертами» становятся те, кто проявлял наибольшую прозорливость прежде — в отношении будущей цены акции (с поправкой на процент). Тот, кто критикует то или иное изменение курсов акций, тем самым неявно утверждает, что он лучше знает, чем те, кто реально рискует своими собственными деньгами на рынке.

Всякий раз при обсуждении курсов акций не следует также забывать об общественной функции фондового рынка как такового. Цена акции тесно связана с текущей стоимостью предполагаемых будущих доходов компании. Таким образом, в отличие от коллекционеров марок, покупатели акций не довольствуются исключительно предположениями о том, какой, по мнению всех остальных, будет будущая цена приобретаемого товара. (В этом отношении аналогия Кейнса с конкурсом красоты, на котором каждый член жюри пытается предположить, кого из участниц удостоят высокой оценки другие судьи, а не кто из участниц действительно является самой красивой, ведет к опасному заблуждению.) Если компания работает неэффективно, это неизбежно снизит стоимость ее акций. Рынок оценивает в том числе и саму компанию.

Если рыночная цена компании, по мнению кого-то из участников рынка, ниже суммы ее активов, компания становится мишенью для пресловутого «корпоративного налетчика». Корпоративный налетчик — сыгранный Денни ДеВито в фильме «Чужие деньги» — может с помощью кредита скупить контрольный пакет компании, высвобождая используемые не в полной мере активы (в том числе и рабочую силу) и передавая их тем, кто предлагает самую высокую цену (т.е. тем, кто рассчитывает использовать эти активы в направлении, лучше отражающем потребительские предпочтения). Если небольшие изменения в структуре капитала зачастую могут быть осуществлены в пределах фирмы, то крупные изменения обычно происходят за счет перемещения капитала между фирмами. Именно фондовый рынок делает возможными подобные корректировки.

Прежде чем возмущаться по поводу падения фондового индекса, вначале необходимо ответить на вопрос: «Почему фондовый рынок рухнул?», что позволяет понять, почему пагубно любое вмешательство государства в работу рынка. Многие, похоже, считают, что падение фондового рынка в 2000—2001 годах просто случай «иррационального», самосбывающегося пророчества. Впрочем, до некоторой степени так оно и было, ибо реальное богатство экономики (как уже подчеркивалось) не претерпело никаких изменений.

Но что, если биржевой крах был вызван не пророчествами, а более фундаментальными причинами? В данном случае вполне подошел бы такой эвфемизм, как «коррекция». Если люди с тревогой осознали, что проявили чрезмерный оптимизм в отношении будущих доходов компаний, это должно было неизбежно привести к снижению курсов акций. Так или иначе, но снижение цен является всего лишь следствием прежних ошибок, а не их причиной. Если американцы изменят свое мнение о справедливости дела северян в Гражданской войне, то ценность памятника Линкольну существенно упадет. Такая утрата патриотического символа не будет компенсирована чьей-либо прибылью, но это определенно не послужит основанием для попыток оспорить корректировку. Цены нужны нам, чтобы отражать то, что мы ценим сегодня, а не символизировать то, что мы ценили вчера. Люди могут сожалеть о своих прежних оценках, однако проливать слезы над пролитым молоком бессмысленно.