Читать онлайн «Церковная старина в современной России». Страница 117

Именно в этой среде рождается утверждение, что представление о русской иконе как самоценной красоте было не выявлением, а умалением богословской природы образа, что привело к десакрализации иконы. Одновременно доказывается, что серебряная риза на иконе есть не дорогая прикраса, затемняющая сущность образа, но символическое выражение небесного света [402]. Следующим этапом уже становится отвержение святоотеческих принципов библейской экзегезы, прежде всего историзма. Так, на основании произвольного толкования Послания к Галатам, где говорится о «начертанности» образа Распятого перед взором верующего (Гал. 3:1), утверждается существование «предметных изображений Спасителя» в жизни и культе христианских общин уже I в. [403].

Такое стремление перетолковать культурное наследие Церкви и объявить о собственной монополии на его понимание объясняется банальным столкновением профессиональных интересов. Выразители этих взглядов откровенно признают, что «святынями нашей Церкви на сегодняшний день распоряжается культурная элита, небольшой, но влиятельный слой именитых деятелей культуры». Подобные заявления выдают сокровенное желание самостоятельно вступить в эксклюзивное распоряжение культурным наследием. При таком подходе к культуре отрицается возможность существования множественности смыслов, сокрытых в церковном искусстве, как и в искусстве вообще. Утверждение о единственно возможном понимании смысла Библии является одним из признаков религиозного фундаментализма.

В России, где фундаментализм в особенной степени распространяется на сферу культуры, это утверждение переносится и на содержание религиозного и внецерковного искусства. Его однозначное прочтение устанавливается иерархией и «оскорбленными чувствами верующих», как это показали споры вокруг выставки «Осторожно, религия!» и судебный процесс над ее организаторами в 2005 г.

Однако за спорами о содержании образа стоят более существенные проблемы. В тех же кругах формируется идея противопоставления Предания его сохранившимся формам. Курс лекций по катехизису, подготовленный Свято-Тихоновским университетом в 2000 г., указывая, что Священное Предание познается только изнутри, одновременно предупреждает: «В противном случае изучение Предания окажется подмененным исследованием памятников церковной культуры и предметом изучения станет не Предание, а то, что в той или иной мере создавалось Преданием». По сути, формы Предания и его памятники отрываются от его постижения. Тем самым они объявляются незначимыми для нормального течения церковной жизни. Это позволяет не только пренебречь церковной культурой, но и пренебрежительно отнестись к ее памятникам, сохранившимся до нашего времени. Однако форма Предания не есть малозначащий эпизод в его бытии. Напротив, она неразрывно связана с его содержанием.

В житии прп. Силуана Афонского († 1939), есть эпизод, когда монах утверждает, что афонские иноки, при утрате по неведомой причине аскетических писаний Святых Отцов, легко написали бы новые. Это хорошо соответствует расхожему представлению, что если текст Евангелия почему-либо исчезнет, церковный народ сможет написать его заново: «Предание восстановит Писание пусть не дословно, пусть иным языком, но по существу своему, и это Новое писание будет выражением все той же „единожды переданной святой веры“». Этими словами, носящими полемический характер, выражается действительная вера Церкви в действенное присутствие в ней Духа Божия, обеспечивающее непрерывность Предания. Однако сегодня за ними скрывается горделивое самомнение ограниченных людей, отождествляющих свою персональную или корпоративную культуру с культурой всей Церкви. В условиях отвержения соборности и превращения церковной жизни в способ самоутверждения такое самомнение представляет угрозу Преданию. «Написание заново» становится переписыванием Евангелия. Одновременно за этим стоит отрицание ценности факта церковной истории, признание которой было стержнем духовной жизни древней Церкви: уникальность Боговоплощения делала ценным любое историческое или культурное событие «последнего времени».

Такие настроения никогда не были в истории Церкви преобладающими. Однако сегодня эти настроения активно реализуют себя в «псевдореставрации», «лжереликвиях» и возведении многочисленных симулякров-новоделов, которые лишь «симулируют» духовную жизнь, тогда как настоящие запросы такой «жизни» оказываются далекими от подлинных евангельских переживаний и созданных ими памятников. Постоянные утверждения о том, что религиозная организация восстановит храм не только «как было», но «даже лучше», оказываются лишь преломлением в сфере культуры претензии на написание «новейшего завета». Для того чтобы сохранить богословское и культурное наследие Церкви, стоит отказаться от извечных русских вопросов «Что делать?» и «Кто виноват?» и попытаться ответить на другой вопрос – «Что происходит?»…

Передача Русской Церкви памятников христианской культуры кажется неотделимой от общего процесса наделения Московской патриархии недвижимостью и привилегиями. Это позволяет экспертам оценивать происходящее как «очередной этап олигархической приватизации», где в число приватизируемых объектов входят не только средства производства, но и «предметы потребления»: памятники культуры. Здесь имеются в виду как выгоды избавления государства от «бремени содержания» культурного наследия, так и национальная идеология и социальная психотерапия, осуществление которых отдается государством на откуп патриархии.

Однако в сфере охраны, использования и реставрации христианских святынь как зоне специфического столкновения общественных интересов существуют дополнительные основания для социальных и идейных конфликтов. Их истоки связаны с фактом печального, но традиционного для Отечества пренебрежения «любовью к отеческим гробам» в угоду «злобе днешнего дня». Сегодняшнее «церковно-государственное взаимодействие» построено на тех же принципах. Модернизация этих подходов создает новый уровень угрозы национальной культуре и культурному развитию. Современная Россия сконструировала особый механизм использования исторического наследия как средства решения проблем политической элиты в ущерб гражданскому обществу. Наделение московской патриархии – потенциального союзника во внутренней и внешней политике – материальной базой и средствами влияния на общество перешло из сферы популистских жестов в системно осуществляемую государственную политику. Одновременно передача прав пользования памятниками культуры от интеллигенции духовенству является классическим осуществлением принципа «divida et impera», ориентированного, в конечном итоге, на депривацию российской культурной элиты, переключение ее социальной энергии на конфликт с религиозными организациями и выработку в ее среде настроений политического сервилизма. Специфика религиозной жизни современного Российского Православия и особенности бюрократической структуры патриархии лишь усугубляют напряженную ситуацию.

Исторические события, связанные с передачей Русской церкви памятников культуры, могут получить следующую периодизацию по характеру намерений правящей российской элиты: 1988–1994 гг. – период популистской реституции, 1995–2000 гг. – период контролируемой реституции, 2001–2010 гг. – период идеологической и экономической реституции.

В конце 2000-х гг. здесь наметилась новая тенденция: претензии религиозных организаций все активнее стали распространяться на государственный музейных фонд. В последний из периодов, помимо мечты о новой идеологии, в основу процесса была положена особая стратегия, предусматривающая поиск финансовых потоков на реставрацию объектов культурного наследия и избавление от бремени их содержания через приватизацию памятников культуры. Обсуждение этой законодательной инициативы с 2004 г. сопровождалось проработкой вопроса о передаче профильных объектов религиозным организациям в собственность и подготовкой соответствующего законопроекта, принятие которого упростит процедуру передачи и затруднит контроль над сохранностью памятников церковной культуры. Эта инициатива была связана с позицией руководства Министерства экономического развития и Федерального агентства по управлению федеральным имуществом. При этом демонстративно подчеркивался приоритет полномочий Росимущества перед интересами учреждений культуры. В условиях, когда у общества и государства нет эффективных средств воздействия на недобросовестного пользователя исторического памятника, трудно надеяться, что они появятся, когда пользователь станет собственником.

Одновременно стране подкидывалась мысль, что памятники культуры являются рядовым источником дохода, а забота о сохранении культурного наследия присуща обществам, не достигшим постиндустриального уровня развития. В интересах будущих собственников предлагалось законодательно установить исчерпывающий перечень ограничений по функциональному использованию объектов культурного наследия. Председатель комитета по собственности Госдумы В. Плескачевский, в русле текущей политики, обвинил искусствоведов в нежелании понимать, что памятники культуры – это лишь имущественные объекты.