Читать онлайн «История религии. В поисках пути, истины и жизни. Том 5. Вестники Царства Божия. Библейские пророки от Амоса до Реставрации (7-4 вв. до н. э.)». Страница 73

Ни один из библейских пророков не возвращается с такой настойчивостью к теме миротворения, как Исайя Второй. Шестнадцать раз он употребляет глагол «бара» (творить)…

Создается впечатление, что это не случайно, что пророк уже был знаком с иранским учением о двух Духах и хотел как можно яснее утвердить чистое единобожие. Кажется, что он с кем-то спорит, когда с неистовым жаром и страстью говорит о том, что у Бога нет «двойника».

Но в таком случае пророк делает Бога ответственным и за мировое зло? Не звучит ли это кощунством? Не кажется ли теодицея Заратустры более благочестивой?

Однако следует уточнить, что же имел в виду Второисайя, когда говорил о Боге, творящем «добро» и «зло». В словах пророка заключено безусловное отрицание каких бы то ни было бытийственных корней зла. Если «шалом», благоденствие, проистекает от Бога, то и «ра», бедствие, в конечном счете, связано с Ним, ибо зависит от того, какое положение занимает человек в отношении к Сущему.

Ягве для пророка есть альфа и омега. «Шалом» — это результат жизни с Богом, а зло проистекает от человеческой измены Ему. Бог есть источник жизни и блага, поэтому вдали от Него жизнь становится ущербной, превращаясь в «ра», бедствие. Таким образом, пророк выражает ту же мысль, что заключена в рассказе книги бытия об Эдеме и первом человеке, нарушившем Завет.

Второисайя знает о том, что Богу противостоят злые силы. Единственный из всех авторов Библии, он прямо говорит о космической битве Творца с чудовищем Хаоса (Ис 51, 9; 27, 1) [17]. Но, в отличие от языческих мифов, этот дракон (Левиафан, или Рахав) является в глазах пророка символом мятежных богоборческих сил в самом творении, сил, которым дарована свобода быть с Богом или же отталкиваться от Него.

Борьба Хаоса с Богом и победа Творца над Драконом — это не схватка «близнецов», как у Заратустры, но торжество Божиего Царства над злой волей твари, извратившей пути Создателя…

И все же для людей того времени, да и для многих в наши дни, ответ Заратустры казался более наглядным и удобопонятным. С тем большей силой внутренний голос заставлял библейского пророка противиться этому соблазну ложно понятого благочестия. Метафизике дуализма Второисайя не противопоставляет никакой умозрительной теодицеи, ибо все они в основе своей есть продукт ограниченного человеческого ума. Не все то, что просто и ясно для интеллекта, соответствует глубинной тайне. Изобразить ее в виде логической модели вряд ли возможно.

Пророк знает о близости Бога к человеку, знает из собственного опыта о возможности связи между ними, но теперь он хочет сказать об ином: о «кадош», неисповедимой безмерности Творца.

Второисайя ищет образы и слова, чтобы на конкретном и красочном библейском языке передать эту мысль:

Земля и человечество, как бы ни были они велики и значительны, несравнимы с бездонным сверхкосмическим таинством бытия Божия. Любая величина перед лицом бесконечности почти равна нулю. Об этом и хочет напомнить пророк тем, кто претендует на знание сокровенных глубин:

Иными словами, пророк определяет границу для разума, пытающегося охватить тайну Божиих судеб. Широкими мазками рисуя картину Вселенной, он приводит слушателей к мысли о непостижимости Высшего. Это та же самая мысль, которую выразил великий поэт-философ, захваченный зрелищем полярного сияния, когда в ответ мудрецам мира сего говорил: «Неведом твари вам конец? Скажите ж, сколь велик Творец?» Здесь Второисайя сближается с мистиками всех времен и народов, которые отказывались давать словесное определение Богу. Если нет такого благоговейного подхода к божественной Реальности, она неизбежно подменяется идолами и иллюзиями. Восхищенное смирение, рожденное панорамой мироздания, — вот один из верных путей к Богу. Это изумление лучше самой остроумной метафизики приводит к подлинному соприкосновению с верховной Реальностью Сущего.

Таким образом, мы видим, что если восстание против богов в Иране могло вызвать радость и сочувствие у израильского пророка, то искушению поставить рядом с Богом некоего «близнеца» он противился всеми силами души. Для него зло измерялось расстоянием, которое отделяет человека от Бога. Притязание же разума на точное истолкование тайны зла он решительно отверг.

Неизвестно, дошли ли до Кира пророчества Второисайи, и если дошли, то как он к ним отнесся [18]. Прежде думали, что Кир принял заратустризм и поэтому мог увидеть в иудействе — враге многобожия — близкое для себя учение.

Но теперь можно считать установленным, что Кир исповедовал традиционное иранское язычество [19]. Его победы и счастливое правление внушали ему мысль об особом небесном покровительстве, и он, по словам Геродота, считал себя человеком, отмеченным высшей печатью. Впоследствии в Вавилоне он будет говорить, что город отдан ему Мардуком, а к иудеям станет обращаться как поклонник Ягве. Вероятно, он полагал, что любое верховное Божество достойно почитания, и, быть может, видел в каждом из них лишь разные облики «небесного Бога».

Во всяком случае, из слов Второисайи следует, что Кир «не знал» Ягве и что сам пророк только надеялся на его обращение.

Но вот приблизилось время, когда Второисайя смог проверить, насколько его надежды основательны. Вскоре после присоединения Бактрии армия Кира двинулась на Вавилон.

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава восемнадцатая

ПРОРОК АВЕСТЫ И ПРОРОК БИБЛИИ

1. Первооткрывателем Авесты был французский лингвист Анкетиль Дюперрон, опубликовавший в 1771 г. перевод этого памятника. После него, в связи с прогрессом иранской филологии, Авеста не раз переводилась на европейские языки, и изучению ее было посвящено много трудов. Классический английский перевод был опубликован в 5, 18, 24, 37 и 47-м томах «Sacred Books of East» (London, 1860-1897). Полный немецкий перевод: Еr. Wоlff. Аvestа. Strasburg, 1910. Истории «открытия» и изучения Авесты, а также полемике, возникшей вокруг нее, посвящена работа А. Маковельского «Авеста» (Баку, 1960). Согласно персидскому преданию, Авеста заключала в себе 21 книгу, но большая часть их была уничтожена при Александре Македонском. В настоящее время она содержит следующие книги: 1) Вендидад — ритуальные предписания парсов и древние мифы, зафиксированные, однако, много позже их возникновения, на рубеже н. э.; 2) Ясна наиболее древняя часть Авесты, содержащая гимны, из которых самыми ранними признаны 28-34, 43-51, 53, именуемые Гатами, а также старинную заратустрийскую «присягу» или «символ веры»; 3) Висперед сборник изречений и молитв, 4) Яшты — включает очень древние мифы и предписания и, наконец, 5) Бундехиш — самая поздняя книга Авесты, написанная уже не на древнеперсидском, а на пехлевийском языке. Она относится к эпохе Сасанидов (раннее средневековье) и содержит изложение вероучения позднего маздеизма. Полного русского перевода Авесты не существует, есть лишь отдельные фрагменты. ХДВ, с. 367-370; К. Коссович. Зендавеста. СПб., 1861; Е. Бертельс. Отрывки из Авесты. «Восток», 1924, кн. 4; К. Залеман Очерк истории древнеперсидской литературы. — «Всеобщая история литературы» В. Корша, т. I, с. 156.

2. См.: «Магизм и Единобожие», гл. XI. Об индо-иранских мифах см.: З. Рагозина. История Индии, с. 65 cл.; М. Dresden. Муthologу оf Аncient Irаn. — 6 кн. S. N. Кramer (еd.), Мuthologies of the Ancient World, 1961, р. 345, ff.; J. Duchesne-Guillemin. Zoroastre. Раris, 1948, р. 30, ss.

3. О культе огня в Хорезме, ставшем впоследствии одним из центров зарату-стризма, см.: С. Толстов. По следам древнехорезмийской цивилизации. М., 1948. Почитание огня существовало и у индийцев (бог Агни), и у обитателей Малой Азии (см: В. Иванов. Культ огня у хеттов. Сб. «Древний мир», М., 1962, с. 268). Миф о мировом пожаре см.: Эдда, М, 1917, т. I, с 104. Аналогичное учение было и в Вавилоне (см: Г. Винклер. Вавилон Его история и культура. СПб., 1913, с. 116).