Читать онлайн «Жизнь Исуса Христа». Страница 92

На следующее утро Иисус со своими учениками в последний раз направил путь свой в дворы храма[595]. По дороге им пришлось проходить снова мимо уединенной смоковницы, не красовавшейся уже своими бесполезными украшениями, но безлистой и погнувшейся, начиная с корня, в разных направлениях. Быстрый взор Петра первый заметил это изменение, и он воскликнул: Равви, посмотри! смоковница, которую Ты проклял, засохла. Ученики остановились, чтобы взглянуть, и выразили удивление к скорости, с которой исполнилось Его Слово. Больше всего их поразила сила Иисусова. Они, по-видимому, не могли в то время понять всей глубины этого символического действия, но, разъясняя им постепенно эти мысли и применяясь к настоящему сердечному их настроению, Иисус дал уразуметь, что если они будут иметь веру в Бога, которая сделает их способными возносить молитвы к Нему с полным и непоколебимым доверием, — то не только будут в состоянии совершить подобное чудо, но если кто скажет горе сей (вероятно, в это время они подходили к горе Елеонской или Мориаг), поднимись и ввергнись в море; будет ему, что он ни скажет. Но так как в событии со смоковницей сила Его приняла направление разрушительное, то Он обратил особенное их внимание на то, что подобное эмблематическое действие не открывает им простора к совершению, посредством веры и молитвы, чудес в видах удовлетворения гнева или мщения. Нет! Сердце, не умеющее прощать, не будет обладать никакой благодетельной силой и никогда не должно ожидать прощения. Война, голод и мор не принадлежат к средствам, которыми они могут действовать, и никогда не должны даже думать о том, чтобы низвести на своих врагов огонь небесный или ледяной ветер погибельный. Тайна успешной молитвы есть вера; к вере в бога человек доходит путем прощения; прощение получится только теми, которые готовы прощать другим.

Едва только Иисус воссел в храме, как результат интриг Его врагов, задуманных накануне вечером, обнаружился. Они измыслили новый род нападения, заключавшийся в одном из самых тайных и самых опасных казуистических приемов, которым хотели они уловить Его на словах и приготовить таким образом конечную гибель. Характер их, как отъявленных злоумышленников, выразился в том, что для достижения своей цели фарисеи соединились предвещавшей мало добра дружбой сиродианами, — так что две сильно враждующие друг с другом партии, задумавши единодушно уничтожить общего врага, по-видимому, примирились окончательно[596]. Это не первый и не последний в истории пример, говорит Неандр[597], что духовенство употребляло в дело враждебную ему политическую партию для сокрушения народного деятеля, ревность которого могла быть опасна той и другому[598]. Доселе мы встречали Иродиан только при изложении 3 глав. 6 ст. Евангелия от Марка. Со времен Симона великого, постановленного Иродом великим в первосвященники, — Воифусимы (так назывались потомки Воифы, отца Симона и тестя Иродова) тридцать пять лет были первосвященниками и разделяли свою власть с семейством Анны. Одним словом, партия современного Иисусу духовенства состояла, по-видимому, более или менее из саддукеев и иродиан, которые потеряли всякую силу в народе и дошли до такого бесстыдства, что вводили между евреями греческие нравы и языческие обычаи. Ханжи и льстецы, — иерархальная мелочность и политическое равнодушие, — школа феократической ревности и школа придворного лицемерия, соединились заодно для устранения и поражения Иисуса. Иродиане редко встречаются в евангелиях. Их имя — латинизированное прилагательное, примененное к говорящим по-гречески придворным идумейского тетрарха, который, вследствие вмешательства римлян, стал иудейским царем, — доказывало их незаконное происхождение. Они существовали политически, касаясь религиозной жизни настолько, насколько их эллинские воззрения и мирские интересы требовали показать наглядно их пренебрежение к закону Моисееву. В действительности же это были провинциальные придворные, — люди, заимствовавшие свой блеск от ничтожного тирана, которого должны были сами поддерживать для собственных целей. Они стремились, сколько в них было сил, сохранять за семейством Иродовым добрые отношения к римскому империализму посредством угнетения всякого еврея, который бы задумал дышать посвободнее. Вследствие чего они перевернули на греческий лад свои семитические имена; ввели языческие обычаи; посещали амфитеатры, с охотой принимали символы языческой верховной власти и зашли так далеко, что эти искусственные средства уничтожили в них отличительные и заветные символы еврейской национальности. Решимость фарисеев сойтись с подобными людьми, само существование которых было страшным оскорблением для их наиболее излюбленных предрассудков, дает верную оценку той ядовитой ненависти, которую питали они к Иисусу. И этой-то ненависти предназначено было еще более усилиться. Она и без того уже достаточно накипела в их сердце, а слова и поступки Иисусовы в течение этого дня довели ее до бешенства и неистовства. Обе партии заботились об уловлении Иисуса на словах; но иродиане могли прийти смело, не возбуждая подозрения в неприязненном их настроении, а фарисеи, которых евангелист Лука называет залегшими в засаде, не явились лично. Они послали несколько молодых учеников, которые (усвоив уже лицемерие наставников) должны были подойти к Иисусу и спросить с невинной простотой, как будто бы между ними и иродианами вышел спор, которому они желали бы положить конец, передав вопрос на окончательное решение высшего авторитета, — великого пророка. Таким образом, они приступили к Нему с осторожностью, уважением и вежливостью. Учитель, сказали они с льстивым почтением, мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому либо: ибо не смотришь ни на какое лице. Они как будто умоляли Его, со страхом и любовью, высказать откровенно Его личное мнение, — как будто действительно нуждались в Его решении для собственного руководства в нравственном вопросе практической важности и были вполне уверены, что только Он один может разрешить их тяжелое сомнение. Но напрасны были и льстивое, поклонливое приближение, и ядовитость змеи. Острый язык и ядовитое жало не могли скрыться. Мы уважаем Твою мудрость, истину, смелость, — скажи же нам: как тебе кажется: позволительно ли давать подать кесарю или нет? Должны мы или не должны платить эту поголовную подать, которую все мы так сильно ненавидим, но законность которой поддерживают иродиане? Кто из нас прав? Мы, которые ее ненавидим и печалимся о ней, или иродиане, которые ей радуются?

Они думали, что Иисус должен будет ответить: «да» или «нет». Уклониться от такого ясного вопроса, предложенного с осторожностью, откровенностью и почтением, невозможно. Он может ответить: «да, это законно». Тогда опасность для Него со стороны иродиан отстранится, потому что Он сам не будет опасен для них или для их целей. Зато, если Тот, которого народ принимает за Мессию, признает открыто языческую тиранию и объявит законною подать, поднимающую всю желчь в народе, то подобное решение потушить опасный для них народный энтузиазм, заставит исчезнуть всякое почтение, которое народ питал к Иисусу. С другой стороны, если, как они думали наверное, Иисус признает правильным взгляд на это дело соотечественника Иуды Гавлонита и ответит: «нет, незаконно», то и в этом случае они одинаково избавятся от Него, потому что тогда Он становится явным возмутителем власти римлян и их новые друзья иродиане могут представить Его на суд прокуратора, а Понтий Пилат, действующий круто по своим претензиям, если будет нужно, тотчас же, без малейшего замедления, смешает Его кровь с кровью жертв, как Он это сделал уже с галилеянами.

С затаенным дыханием ждали они ответа. Если им удалось скрыть нетерпение, светившееся в их взорах, то Иисус видел жало и сердце шипевшей змеи. Они высказывали ласки, называя Его учителем истинным, неумытным и бесстрастным судьею, а Он запятнал их презренным именем: лицемеры. Слово это не льстило их надеждам, сокрушало в прах их коварство. Что искушаете Меня, лицемеры? сказал Он, принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они, вероятно, не хотели носить с собой римской монеты с языческими символами, хотя во всякое время могли вынуть из-за пояса еврейский сикл. Но им стоило только войти во двор язычников, чтобы взять у ростовщиков ходячую римскую монету. Удивленный народ стоял в молчании, пока они принесли и вручили Ему динарий, на одной стороне которого отштамповано было гордое, красивое, но злобное и презрительное лицо императора Тиверия, с надписью вокруг Pontifex Maximus (великий жрец). Это была случайность, потому что римляне, относясь с презрением к народным предрассудкам, но всегда уступая им, — такова была общая характеристика их правления, — дозволили иудеям[599] чеканить для внутреннего обращения монету без императорских изображений, а с их знаками: пальмами, лилиями, виноградными гроздьями и тому подобное. Чье это изображение и надпись? спросил Он. Они сказали Ему: кесаревы. Тогда коварный вопрос их разрешался самым простейшим образом: отдавайте кесарево кесарю. Этого было вполне достаточно, потому что принятие народом такой монеты было ответом на вопрос и указывало ее значение. Но в ответе своем Он употребил слово, яснее и ближе выражающее то, о чем они спрашивали. Они допытывались: «позволительно ли давать?» Он исправил их ошибку, употребив в ответе: «отдавать» или «возвращать». Подать эта была не добровольным даром, но законной обязанностью, — не приятной жертвой, но политической необходимостью. Евреи понимали это в совершенстве и вследствие времени их величайшие раввины[600] ясно высказали в своих произведениях, что принятие на монете изображения какого-либо государя есть признание его верховной власти. Таким образом, принимая динарий за ходячую монету, они явно признавали кесаря своим государем, и лучшие из них разрешили вопрос положительным образом, уплачивая подать беспрекословно. На обязанности их лежало повиноваться власти, которую они признали общим решением, а подать при этих обстоятельствах представляла только эквивалент выгод, которые они получили[601]. Но Иисус не хотел остановиться на этом. Он прибавил более глубокое и более значительное изречение: а Божее Богу[602]. Кесарю должны вы отдавать монету, которую допустили, как символ его власти, и которая носит его изображение и надпись, а Богу должны предавать самих себя. Ничто не могло так широко раскрыть глубины лицемерия фарисейских совопросников, как то обстоятельство, что несмотря на Божественный ответ, несмотря на тайное убеждение в его справедливости, они впоследствии поставили Ему в вину, будто бы Он запрещал платить дань кесарю[603].