Читать онлайн «Жизнь Исуса Христа». Страница 117

Но заметьте историческое отмщение! Не пала ли кровь Его на них и на детей их? не пала ли она еще тяжелее на соприкасавшихся к этому страшному событию. Прежде чем невинный Страдалец испустил дух, Иуда умер среди ужасов гнусного самоубийства. Каиафа на следующий год потерял первосвященство. Ирод умер в унижении и ссылке. Вскоре после события лишенный прокураторства Пилат, усталый от неудач, кончил дни свои в изгнании самоубийством, оставив после себя недоброе имя. Дом Анны в следующем же колене был разорен бешеной толпой, которая влачила сына его по улицам, бичевала и била до тех пор, пока умер. Некоторые из участвовавших и бывших свидетелями зрелища этого дня и тысячи их детей, участвовали и были свидетелями продолжительных жестокостей осады Иерусалима, подобной которой по невыразимым ужасам не существует в истории. «Мы не имеем царя, кроме Кесаря». Оставляя на время только фантастическую тень местной, ничтожной царской власти, кесари один за другим оскорбляли, тиранизировали, грабили и угнетали Иудею до тех пор, пока не восстал дикий мятеж против того самого кесаря, которого сами признавали единственным своим государем, и пока один из этих желанных кесарей не смешал пепел от сожженного и оскверненного храма с кровью лучших его защитников. Они принудили римлян распять Христа, хотя эту казнь считали самою позорною; римляне распинали их самих и детей их мириадами вне иерусалимских стен, пока не достало места и дерева для крестов, пока солдаты не истощили всей своей плодовитой изобретательности на измышление новых жестокостей для нанесения наиболее оскорбительной смерти. Они дали тридцать сребреников за кровь их Спасителя и сами были продаваемы тысячами за меньшую цену. Они предпочли Варавву Мессии, и для них не стало Мессии: меч убийцы уничтожил последних представителей их национальности. Они приняли на себя вину крови: кровью облиты последние страницы их истории, и с той поры из века в век кровь эта проливалась с неописанной жестокостью. Пусть кто хочет видит в подобных этим событиях неважные исторические перевороты: но в истории нет ничего неважного для того, кто смотрит на нее, как на голос Божий, возвещающий людскую судьбу. Пусть человек придает или не придает значения подобным событиям, но разве слепой не увидит, что вместе с Христовой смертью положена была секира на корень бесплодного дерева еврейской национальности, ’’Иерусалим с бесчетными каменными пещерами и простирающимися в бесконечную даль надгробными памятниками и гробницами» стал немного больше, чем Альцедама, поле крови, поле горшечника для погребения странников. Кровавый грех, как знак Каинов, на челе этой расы взывал об отмщении и будет взывать всегда, пока не омоется этою самою кровью. Потому что, на основании законов милосердия Божия, кровь Иисусова пролита даже и за тех, которые ее проливали; замирающий, предсмертный голос дышал состраданием к убийцам. Да будет же кровь эта чистительною и для них! Да будет услышана эта молитва Искупителя!

«Иди, воин, приготовь крест!»[791] Подобной формулой, полной ужасного значения, должен был Пилат дать свой окончательный приказ римской страже. Было около девяти часов, и казнь последовала тотчас за произнесением приговора. Нескольких минут достаточно было для необходимых приготовлений. Воины, обязанные привести приговор в исполнение, сорвали с Иисуса покрытую кровавыми пятнами багряницу, одели Его снова в Его одежды, изготовили крест, возложили Ему на плечи и повели к месту казни[792]. Близость великого праздника и мириады собравшегося в Иерусалим народа заставили желать воспользоваться удобным случаем навести ужас на всех злоумышленников.

Два разбойника и возмутителя, не из важных преступников, избраны были на казнь одновременно с Иисусом. Каждый из них нес свой крест. Отряд воинов в полном вооружении шел под командой сотника, и среди тысяч зрителей, глядевших с холодным любопытством и неистовой враждой, процессия двинулась в путь.

Объем и размеры креста не могли быть так велики, как мы видим на множестве живописных произведений. Распятие было у римлян самым обыкновенным наказанием и ясно, что они не слишком затрудняли себя устройством орудия позора и казни. Он, без сомнения, сделан был из простого дерева, какое попало под руку (может быть, из оливы или сикомора), и сбит самым грубым образом. Само собой разумеется, что несение такой массы, которая могла бы поместить на себе и удержать на весу тело человека, для всякого ослабевшего от предварительного бичевания, было мучительным страданием, а для Иисуса — невыносимой пыткой, потому что Он предварительно истомлен был не одними истязаниями, но неприятностями предшествующих дней, сильными волнениями, нравственным борением в саду, тремя допросами, тремя присуждениями к казни, продолжительным и утомительным разговором в претории, испытанием у Ирода и зверскими и оскорбительными посмеяниями, которым Он подвергался сначала в синедрионе и у его служителей, потом у телохранителей Ирода и, наконец, у римских воинов. Все эти пытки, с прибавлением к ним болезненных ран от бичевания, окончательно надломили физические силы Иисуса. Изнеможение, а может быть, и падение под страшным бременем, очевидно показывали, что у Него недостало сил донести крест от претории до Голгофы. Если бы иудеи не сжалились над Его слабостью, то римские воины не допустили бы медленности и задержки, как неминуемых от того последствий. Но сами иудеи нашли способ избавиться от затруднения. Дошедши до городских ворот, они встретили шедшего из села человека, известного первым христианам под именем Симона Киринейского, отца Александра и Руфа, из которых два последние упоминаются в Деяниях Апостольских, а равно в посланиях к Тимофею и Римлянам[793]. Очень может быть, что, вследствие намеков некоторых из сопутствующих относительно сочувствия Симона к Страдальцу, начальствующие и старейшины, без зазрения совести, заставили Симона принять на себя тягостную обязанность нести орудие казни[794].

Таким образом, печальная процессия продолжала идти своей дорогой, и хотя апокрифические предания римской церкви рассказывают множество случаев на этом скорбном пути, но Евангелие передает только одно событие. Св. Лука говорит, что среди народа следовало за Иисусом множество женщин. Вероятно, в этой движущейся толпе шли такие личности, которые видели чудеса и слышали слово Его, или такие, которые если не окончательно, то до известной степени убеждены были в Его мессианстве, когда не могли отвести своих глаз от Его уст, произносивших великие проповеди в храме. Участвовали, вероятно, и некоторые из тех, которые пять дней тому назад сопровождали Его из Вифании с пением «Осанна» и помаванием пальмовыми ветвями. Но от мужчин Он не слыхал, по-видимому, ни одного слова жалости или сострадания. Иным сомкнула уста робость неверия, другим — глубокое изумление, а немногим, может быть, безграничная печаль. Но женщины, более склонные к сожалению и менее подчиняющиеся контролю чужого влияния, не могли и не хотели скрывать своей скорби и ужаса, которыми исполнились их сердца при этом зрелище. Они били себя в груди, оглашали воздух рыданиями, так что Иисус решился остановить их вопли словами торжественного предостережения. Дщери Иерусалимский — сказал Он, обращаясь к ним, — не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и детях ваших. Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие. Тогда начнут говорить горам: падите на нас, и холмам: покройте нас. Ибо если с зеленеющим деревом это делают; то с сухим что будет? Ничто не обязывало подавлять в себе этого внезапного порыва нежности женской души, при виде великого пророка в час позора и истощения, с герольдом, провозглашающим Его преступления, — при виде римских воинов, несущих надпись, содержащую Его царский титул, для посмеяния народного, — при виде Симона, склонявшегося под тяжестью креста, к которому Иисус должен быть пригвожден. Но Он предостерегал их, что если видимым ими зрелищем завершалось все в настоящем, то более тяжкие по воды горя ожидают их самих, детей их и все поколение в будущем. Многие из них и большая часть их детей доживут и увидят реки крови, которые разольются в городе и храме, — ужасы пыток, каких не знавал свет и против которых не устоит никакая твердость человека, — время, когда люди готовы будут скрыться под подошвой холма, на котором стоит их город. Смоковница их народной жизни еще зелена; но, если такие темные дела возможны теперь, то что же сделается, ^огда это дерево завянет, иссохнет и будет готово к сожжению[795]? Если в дни надежды и благодати они поступили таким образом со своим непорочным Освободителем, то чего можно надеяться в дни проклятий, безумства и отчаяния? Если, при полном дневном свете, священники и книжники распяли Невинного, что будет во время полночных оргий и облитых кровью вакханалий зилотов и убийц? Это был день преступления: то будет день, когда само преступление будет им за себя мстителем. Такое торжественное предостережение, такая последняя речь Иисуса на земле имели смысл не только для тех, которые их слышали, но, как каждое Его слово, были полны иного, более глубокого и обширнейшего значения для всего человечества. Они напоминают каждому сыну человеческому, что за временами беззаботных наслаждений и богохульного неверия наступит минута суда, — что хотя долготерпение Божие безмерно, молчание Его непрерывно: но для каждого человеческого существа, которое на земле живет в удовольствии, ест, пьет и упивается, настанет минута, когда оно услышит громовые раскаты небесного гнева, увидит Его воспламененные молнии.