Читать онлайн «Тупик либерализма. Как начинаются войны». Страница 87

Каких бы идеологических установок ни придерживались стороны, все они признают необходимость срочного решения проблемы. По мнению А. Гринспена: «Если мы не займемся этой проблемой и не обуздаем рост неравенства доходов, наблюдающийся в последние 25 лет, то культурные связи, которые скрепляют наше общество, могут нарушиться. Вероятные последствия — рост недовольства, разложение власти и даже серьезные проявления насилия — создают угрозу основам цивилизованности, от которой зависит развитие экономики»{1483}. Однако Гринспен не дает решения этой проблемы, и не способен дать, поскольку либеральная идеология, ставящая во главу угла «личность, стремящуюся к своей выгоде»[209], не имеет собственных позитивных идей на этот счет.

Решение пока предлагается только из-за другой стороны баррикад. В устах Дж. Стиглица оно звучит следующим образом: «Кому-то придется заплатить по счетам. Даже если эти счета будут распределены между всеми гражданами страны пропорционально, для большинства американцев последствия этого станут катастрофическими… у нас нет выбора, если мы хотим хотя бы в какой то мере чувства справедливости, вся тяжесть корректировки должна лечь на тех представителей верхушки общественной пирамиды, которые за последние три десятилетия очень много выиграли благодаря созданному положению дел, и на финансовый сектор, действия которого так дорого обошлись остальной части общества»{1484}.

Помимо восстановления справедливости решение проблемы неравенства, по мнению Стиглица, должно помочь решить и экономическую проблему: «Чтобы восстановить общий объем американского потребления, следует осуществить масштабное перераспределение доходов… Более прогрессивное налогообложение… не только позволит добиться желаемого результата, но и поможет стабилизировать экономику»{1485}.

Однако подобные предложения остались без ответа. «Финансовый сектор не желает расплачиваться за совершенные им промахи… они усердно пытаются переложить свою вину на других, включая и тех, кто пострадал от их действий», — констатировал Стиглиц год спустя{1486}. В частности, под давлением республиканцев (имеющих большинство в Сенате), Обама был вынужден продлить налоговые льготы для наиболее состоятельных американцев. Сравнивая политику демократа Обамы и республиканца Буша, Стиглиц пришел к выводу, что при смене власти практически не произошло никаких изменений. Это привело к «распространению мнения о том, что нынешняя администрация (Обамы) оказалась в руках тех же сил, которые породили этот кризис»{1487}.

Б. Обама оказался заложником тех самых сил, о которых писал еще Д. Харви: «Союз сил, которые нам удалось консолидировать, и большинство, которое нам удалось возглавить, оказались настолько сильны, что последующие поколения политиков не смогут игнорировать это наследство. Возможно, самое большое проявление их успеха состоит в том, что как Клинтон, так и Блэр находились в ситуации, в которой оставленное им пространство для маневра оказалось так мало, что они не слишком много могли сделать и, вопреки собственному верному инстинкту, обязаны были поддерживать процесс восстановления правящего класса»{1488}.

Следующий акт драмы начнется в первые месяцы 2011 г. По всей стране власти штатов, столкнувшись с дефицитом бюджета, начали законодательную атаку против работников государственных и муниципальных коммунальных служб, стремясь урезать или полностью отменить права на коллективные сделки, ревизии подверглись также госрасходы на образование и здравоохранение. В ответ почти половину штатов: от огромной Калифорнии до крохотного Массачусетса — охватили массовые акции протеста{1489}. В апреле 2011 г. был задержан даже мэр Вашингтона В. Грей, который вместе со своими сторонниками перекрыл улицу у здания сената и скандировал лозунги протеста против сокращения социальных расходов.

Законы регулируют лишь малую толику повседневной рыночной деятельности. Потеря доверия ощутимо подрывает способность нации к ведению бизнеса… Государственное регулирование не может заменить честность.

Одним из «условий нормального функционирования рыночного капитализма, которое не часто увидишь в перечнях факторов экономического роста и повышения уровня жизни, является доверие к слову, данному другими, — отмечает А. Гринспен, — В условиях верховенства закона у каждого есть право на судебное исполнение договоренностей, однако, если судебного решения потребует значительная часть заключенных договоров, судебная система захлебнется, а общество не сможет следовать принципу верховенства закона»{1491}.

Без доверия, утверждал бывший глава ФРС, «разделение труда, принципиально необходимое для поддержания нашего уровня жизни, было бы невозможным…»{1492}. «Даже в условиях рыночной экономики доверие является той смазкой благодаря которой общество выполняет свои функции», — подтверждает Стиглиц{1493}.

Однако, отмечает нобелевский лауреат, господствовавший последнюю четверть века в США «жесткий индивидуализм в сочетании с явно доминирующим материализмом привел к подрыву доверия», а последовавший кризис окончательно «обнажил не только недостатки основной экономической модели, но и недостатки нашего общества. Слишком многие получали в нем преимущества за счет других. Чувство доверия было утрачено»{1494}.

По мнению А. Гринспена, основной причиной утраты доверия были участившиеся случаи мошенничества: «Мошенничество разрушает сам рыночный процесс, поскольку он невозможен без доверия участников рынка друг другу»{1495}.

При этом Гринспен заявлял, что «никакой необходимости в законе о борьбе с мошенничеством не было…»{1496}. Рынок должен все отрегулировать сам, считал А. Гринспен. Как последовательный либертарианец он основывал свое мнение не на моральных, а на чисто практических соображениях — доверие определяется лишь заинтересованностью контрагента в сделке и его репутацией{1497}. Мошенники являются исключением из правил, и своими действиями они подрывают свою репутацию, полагал Гринспен, и, следовательно, рано или поздно с ними просто перестанут иметь дело.

В отличие от бывшего главы ФРС, Дж. Стиглиц находил причины роста мошенничества и утраты доверия именно в моральной деградации финансовой и политической элиты американского общества. В качестве примера Стиглиц приводит заявление главы Goldman Sachs Л. Бланкфейна, который «утверждал, что он всего лишь делал «работу Бога» и при этом он и другие ему подобные отрицали, что в их действиях было предосудительное, возникало ощущение, — замечал в этой связи Стиглиц, — что банкиры живут на другой планете. По крайней мере, они пользуются явно другими моральными ориентирами»{1498}.

Одну из главных причин моральной деградации американской элиты Стиглиц находил в крахе ее морального оппонента — Советского Союза:

«Основные экономические и политические права перечислены во Всеобщей декларации прав человека. В ходе этих дебатов Соединенные Штаты желали говорить только о политических правах, а Советский Союз только об экономических… После краха Советского Союза права корпораций стали приоритетными по сравнению с базовыми экономическими правами граждан…»{1499}. «За период американского триумфа после падения Берлинской стены… Экономическая политика США в меньшей степени основывалась на принципах, а в большей на своих корыстных интересах или точнее, на симпатиях и антипатиях групп с особыми интересами, которые играли и будут играть столь важную роль в формировании экономической политики»{1500}.

Моральная деградация элит ведет к социальному разрушению общества (потере доверия), люди перестают воспринимать других людей, как равных, а лишь как инструмент для достижения собственных эгоистических целей. Люди все меньше становятся людьми и все больше «волками Гобса». Тот же самый процесс происходил накануне обеих мировых войн, люди постепенно теряли человеческое. И нужен был лишь небольшой толчок, чтобы все утончающаяся ткань, отделявшая человека от зверя, была прорвана.

Чрезмерное неравенство ведет к исчерпанию накопленного социального капитала и в итоге приводит к разрушению социальной ткани общества[210]. Неравенство, становясь чрезмерным, из двигателя общественного развития превращается в его убийцу. Не случайно тема «социального единства» (Social cohesion) становится все более популярной в последнее время{1501}.

Не случайным стало и нарастание ощущения понижения безопасности в американском обществе, что связано с усилением тревожности{1502}. «Очень небедные американские корпорации, — отмечает Стиглиц, — также говорят об обеспечении мер безопасности. Они подчеркивают необходимость обеспечения прав собственности… в то же время многие представители органов власти утверждают, что сеть безопасности[211] для частных лиц должна быть ослаблена, что нужно сократить выплаты по системе социального обеспечения и ослабить меры, направленные на сохранение рабочих мест для рядовых граждан… налицо любопытное противоречие, которое приобретает особое значение в свете… дискуссий о правах человека»{1503}, как и дискуссий о демократии.