Читать онлайн ««Теория заговора». Историко-философский очерк». Страница 95

Таким образом, перед нами образец не конспирологического, но идеологического противостояния, являющегося следствием обострения внутрипартийной борьбы на рубеже 40-50-х годов. Также следует заметить, что в ходе антикосмополитической кампании были сделаны попытки решения конфликтов, споров, не имеющих прямого отношения к идеологической установке объявленной кампании. Так, под лозунгом борьбы с космополитизмом происходило перераспределение финансовых потоков в издательской сфере. Получали усиление определённые писательские группировки, отношения внутри которых всегда строились на личностной основе, что изначально не могло не привести к конфликтным ситуациям. В качестве подтверждения нашему тезису сошлёмся на мнение известного поэта Н. Коржавина, который уделяет значительное место в своих мемуарах осмыслению причин и хода борьбы с космополитами: «Даже в качестве повода для возбуждения массового антисемитизма эта кампания провалилась — обстоятельства литературной жизни мало кого волновали»{649}. Фактически кампания, несмотря на освещение в центральной прессе, осталась локальным, замкнутым на относительно небольшой группе лиц, социокультурным явлением.

Кроме этого, обратим внимание на следующий социально-психологический фактор. Признание актуальности «теории заговора» означает признание неэффективности или, по крайней мере, ослабления властной государственной системы управления. В результате чего ставится под угрозу тезис о незыблемости советского строя. Неслучайным представляется издание в тот период книги американских публицистов М. Сейерса и А. Кана «Тайная война против Америки». Авторы говорят в ней о фактической беззащитности США перед лицом тайной войны, развернутой против них гитлеровской Германией и её союзниками: «Эта книга о диверсионной деятельности держав оси. Она показывает страшное политическое подполье шпионов и диверсантов. Она описывает агентуру и тайные замыслы организации, которая проникла и в Соединённые Штаты, используя вредительство, террор и вероломство как важнейшее оружие в войне за порабощение мира»{650}. Несомненно, что говоря о «политическом подполье», авторы имели в виду не классических диверсантов и саботажников. Об этом пишет в предисловии к книге Б. Изаков: «Шпионаж и саботаж, диверсионные и террористические акты — это только часть “тайной войны”, которую вела фашистская агентура»{651}.

Успех этой «тайной войны» напрямую вытекает из принципов американского политического устройства, позволяющего использовать демократические институты для внедрения и функционирования «тайных обществ». Американскими авторами подчёркивается, что конспирологическая составляющая деятельности нацистов была куда более эффективной по сравнению с банальными взрывами и поджогами. «Подрывная пропаганда, злостные слухи, ложь, искусственное создание оппозиционных движений, рассчитанное использование подлинных оппозиционных движений, подкуп, запугивание — таково оружие психологического диверсанта»{652}. На страницах книги приводится внушительный список «искусственных и подлинных оппозиционных движений», выступающих в качестве ширмы, за которой находились их подлинные инициаторы. Издание «Тайной войны против Америки» должно было продемонстрировать отсутствие проблемы «тайных обществ» в советском социуме, в частности в период войны с нацистской Германией. Враг не сумел организовать эффективного, разветвлённого «политического подполья», что лишний раз доказывало монолитность советского общества. Здесь мы постепенно выходим к проблеме более широкого уровня: общего соотношения «теории заговора» с идеологическими и политическими установками советской системы. Насколько марксистское учение в его советском варианте могло способствовать развитию «теории заговора»? Насколько вообще возможно бытование «теории заговора» в рамках советского авторитарного общества?

Естественно, что возникновение в отечественном социокультурном пространстве такого явления, как «теория заговора», должно было иметь некоторую базу: концептуальную, понятийную, содержательную. Возникновение такой базы не может быть одномоментным, но предполагает определённый подготовительный период. Обращение к опыту советского периода даёт нам возможность определить специфику современного бытования «теории заговора». Согласно мнению ряда исследователей, конспирология непосредственно связана с марксистской идеологией, так как предполагает наличие тотального заговора, отражающегося в борьбе пролетариата и капиталистов{653}. На наш взгляд, подобное утверждение отражает упрощённый взгляд на взаимоотношение названных явлений. Более адекватной действительности представляется точка зрения А. Г. Дугина, который в типологизации «теорий заговора» выделяет «заговор банкиров», «властителей финансовой паутины». Делается вывод о широкой вариативности «заговора банкиров»: «Здесь конспирология соприкасается с политологией, экономизмом и социологией. Некоторые аспекты такого конспирологического варианта фактически совпадают с политическими доктринами марксизма»{654}. Но совпадение отдельных аспектов ещё, конечно, как мы знаем, не означает абсолютного тождества.

В качестве дополнительного обоснования нашей позиции сошлёмся на мнение уже неоднократно цитированного нами К. Поппера. Будучи последовательным и даже зачастую пристрастным оппонентом марксизма, не упускающим возможности указать на те или иные просчёты, внутренние противоречия концепции Маркса, Поппер особо оговаривает невозможность отождествления исторического материализма с «теорией заговора». «Правильно это или нет, но Маркс видел в таких явлениях, как война, депрессия, безработица и голод для одних при изобилии для других, не результат хитрого заговора со стороны “большого бизнеса” или “империалистических поджигателей войны”, а нежелательные общественные последствия действий, преследующих совсем иные цели и совершаемых субъектами, пойманными в сети социальной системы. Маркс смотрел на людей-актёров на сцене истории, включая “больших актёров”, как на простых марионеток, неумолимо подталкиваемых экономическими пружинами — историческими силами, над которыми у них нет никакой власти»{655}. Пришло время в очередной раз возразить классику критического реализма.

Парадоксально, но внутренне закономерно, что первыми жертвами неприятия марксизмом «теории заговора» выступают сами основоположники научного коммунизма. Выше мы наглядно показали на примере работы «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» то, как «теория заговора» не только уживается, но и эксплицируется в системе марксистского мировоззрения. Но для советских ревнителей идейной чистоты, впрочем, как и для Поппера, это «диалектическое единство» представлялось еретическим, а следовательно, и невозможным. Показательна судьба самой работы Маркса, которая вышла на русском языке лишь в 1989 году, в разгар демократизации советского общества и ровно через девяносто лет после её первой публикации. Для работ классиков марксизма — случай весьма редкий, если учесть почти сакральное отношение к их текстам в то время, когда обнаружение неизвестного письма Маркса-Энгельса-Ленина становилось громким «научным событием». По поводу «Разоблачения» этого сказать нельзя. В первый раз оно готовилось к печати ещё в 50-е годы прошлого века, в период «малой перестройки», но тогда текст не прошёл тест на «идеологическую лояльность». В 1989 г. публикация в журнале «Вопросы истории» сопровождалась характерной вступительной статьёй, авторы которой указывали, где Маркс отходит от принципиальной позиции марксизма-ленинизма: «Однако “Разоблачения” писались Марксом не только как историческое исследование, но и как памфлет, в котором чувствуются политические события недавно закончившейся Крымской войны. Вероятно, поэтому, справедливо отмечая реакционный характер устремлений английской правящей олигархии и царизма, Маркс допускает известную односторонность в оценке внешней политики Лондона»{656}. «Чувствуется» упорное нежелание определить хотя бы конспирологический контекст текста, который, как было нами показано, лежит на поверхности.

Мельком упоминается только фигура Д. Уркварта как идеологического вождя издания, на страницах которого и была напечатана работа Маркса. Также пунктиром обозначен «консерватизм» взглядов английского лорда. Конспирологическая трактовка русской истории, достаточно чётко артикулированная автором, получает размытую критическую оценку, обоснованную тем, что Маркс не знал «правильных источников», ориентируясь на устаревшие и неполные сведения о русской истории: «Это привело к определённой пристрастности оценок, недостаточной объективности некоторых суждений, искажению многомерной картины исторического развития страны и её внешней политики»{657}. Обтекаемые формулировки вступают в прямое противоречие с самим текстом, в котором нет и намёка на какие-то полутона или оттенки. Маркс выстраивает достаточно строгую и непротиворечивую концепцию тайной войны России против Европы, в которой именно конспирологические приёмы позволяют России без особых усилий навязывать свою волю всей Европе.