Читать онлайн «Мир позавчера. Чему нас могут научить люди, до сих пор живущие в каменном веке». Страница 111

Язык может быть стержнем национальной идентичности и уберечь народ от распада не только в случае национальных меньшинств, но и для целых государств. В мае и июне 1940 года, когда французское сопротивление наступающим нацистским армиям рушилось, когда Гитлер уже оккупировал Австрию, Чехословакию, Польшу, Норвегию, Данию и Нидерланды, когда Италия, Япония и Россия стали союзниками Гитлера или заключили пакт с ним, а Соединенные Штаты все еще цеплялись за свой нейтралитет, перспективы Британии выстоять против грозящего ей германского вторжения представлялись неутешительными. В британском правительстве раздавались голоса в пользу сделки с Гитлером, поскольку попытка противостояния казалась безнадежной.

Но 13 мая и 4 июня 1940 года Уинстон Черчилль произнес в палате общин две речи, которые остаются наиболее цитируемыми речами на английском языке XX века. Среди прочего он сказал:

Я не могу предложить ничего другого, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота... Какова наша политика, спрашиваете вы? Я отвечу. Вести войну на море, на земле, в воздухе всеми силами, всеми силами, которые может дать нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, никогда еще не встречавшейся в темном, прискорбном каталоге человеческих преступлений... Мы не ослабеем и не сдадимся. Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться со все возрастающей уверенностью и силой в воздухе, мы будем защищать наш остров, какова бы ни была цена этого, мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться среди холмов, и мы никогда не сдадимся.

Сейчас мы знаем, что Британия не сдалась, не стала искать соглашения с Гитлером, продолжала сражаться, через год приобрела союзников — Россию и Соединенные Штаты, а через пять лет победила Гитлера. Однако такой исход не был предрешен. Предположим, что поглощение мелких европейских языков большими достигло бы пика в 1940 году и все западноевропейцы приняли самый распространенный в Западной Европе язык, а именно немецкий. Что произошло бы, если бы в июне 1940 года Черчилль обращался бы к палате общин по-немецки, а не по-английски?

Я не хочу сказать, что слова Черчилля нельзя перевести, что они на немецком прозвучали бы менее мощно, чем на английском (“Anbieten kann ich nur Blut, Müh, Schweiss, und Träne...”). Моя точка зрения заключается в том, что английский язык оказался инструментом выражения для всего, что заставляло англичан сражаться против, казалось бы, непреодолимых обстоятельств. Говорить по-английски — значило быть наследником тысячелетий независимой культуры, истории, укрепляющейся демократии, идентичности острова. Это значило быть наследником Чосера, Шекспира, Теннисона и других гигантов литературы на английском языке. Это значило придерживаться других политических идеалов, чем немцы и другие народы континентальной Европы. В 1940 году говорить по-английски означало, что есть нечто, за что стоит сражаться и умереть. Хотя этого нельзя доказать, я сомневаюсь, что Британия сопротивлялась бы Гитлеру в 1940 году, если бы англичане уже говорили по-немецки. Сохранение собственной лингвистической идентичности — не пустяк. Оно делает датчан богатыми и счастливыми, а некоторые этнические и иммигрантские меньшинства — преуспевающими, оно сохранило свободу Британии.

Если теперь вы наконец согласны с тем, что лингвистическое разнообразие не вредоносно и даже может быть благом, что же можно сделать для поворота вспять сегодняшней тенденции к сокращению числа языков? Не беспомощны ли мы перед лицом кажущихся непреодолимыми сил, стремящихся к уничтожению в современном мире всех языков, кроме нескольких больших?

Нет, мы не беспомощны. Во-первых, профессионалы-лингвисты могут сделать гораздо больше того, что большинство из них сейчас делает. Слишком многие лингвисты не ставят на первое место изучение исчезающих языков. Только недавно некоторые ученые стали привлекать внимание к грозящей нам потере. Ирония судьбы заключается в том, что столькие лингвисты остаются бездеятельны в момент, когда утрачиваются языки, сам предмет их науки. Правительства и общество могли бы поощрять исследования и записи слов последних носителей умирающих языков, чтобы сохранить возможность выжившим членам популяции оживить язык даже после того, как умрет последний старик, на этом языке говоривший, — как это случилось с корнским языком в Британии и как это может сейчас происходить с языком эяк на Аляске. Примером заметного успеха в оживлении языка служит возрождение иврита как живого языка, на котором говорят теперь 5,000,000 человек.

Во-вторых, правительства могут поддерживать языки меньшинств и политически, и финансово. Примером мер такого рода может быть поддержка голландским правительством фризского языка (на котором говорит примерно 5% населения Нидерландов), а новозеландским — языка маори (на котором говорит меньше 2% населения Новой Зеландии). После двух столетий борьбы с языками американских индейцев правительство США в 1990 году приняло закон об их поощрении, а затем стало выделять некоторые средства (примерно 2,000,000 долларов в год) на изучение этих языков. Впрочем, как показывает незначительность этой суммы, правительственной поддержке предстоит еще долгий путь до настоящей эффективности. По сравнению с теми суммами, которые правительство Соединенных Штатов тратит на защиту исчезающих видов животных и растений, деньги, выделяемые на изучение исчезающих языков, мизерны. Затраты на охрану единственного вида птиц (калифорнийского кондора) превосходят суммы, выделяемые на все сто с лишним языков американских индейцев. Будучи страстным орнитологом, я всецело одобряю охрану кондоров и не хотел бы, чтобы эти деньги были перенаправлены на программу возрождения языка эяк. Я привожу такое сравнение только как иллюстрацию того, что представляется мне ужасным перекосом в наших приоритетах. Если мы ценим птиц, которым грозит исчезновение, почему мы не придаем по крайней мере такого же значения подвергающимся опасности языкам, важность которых нам, как людям, вроде бы легче понять?

В-третьих, сами носители языков меньшинств могут сделать очень многое для распространения своих языков, таких как валлийский, французский Квебека, языки различных групп индейцев, достигших в последнее время существенного прогресса. Они — живые хранители своих языков, люди, обладающие лучшими возможностями передать язык своим детям и другим членам группы, лоббировать его интересы в правительстве.

Однако такие усилия меньшинств столкнутся с большими трудностями, если встретятся с сильным противодействием большинства, как это очень часто случается. Те из нас, кто говорит на языке большинства, и представители правительства, не желающие активно продвигать языки меньшинств, могут по крайней мере оставаться нейтральными и избегать противодействия. Наш интерес в этом может быть исключительно эгоистичным, не говоря уже о соблюдении интересов меньшинств: сохранить для наших детей богатый и красочный мир, а не все более скудный и бесплодный.

Когда я в 1964 году начал работать в Папуа — Новой Гвинее, огромное большинство новогвинейцев все еще вело традиционную жизнь в своих деревнях, выращивая собственную пищу и потребляя мало соли и сахара. Основой питания горцев были корнеплоды (сладкий картофель, таро и ямс), обеспечивавшие примерно 90% калорий рациона, а главным продуктом питания жителей низменностей являлась крахмалистая сердцевина саговых пальм. Те, у кого водились деньги, иногда покупали привозные предметы роскоши — крекеры, рыбные консервы, понемногу соли и сахара.

Среди многих поразивших меня вещей было превосходное физическое состояние новогвинейцев: все они были поджарыми, мускулистыми, физически активными; все они походили на стройных бодибилдеров Запада. Если они не несли груз, то по крутым горным тропам передвигались бегом; если же им приходилось тащить тяжелую поклажу, они целый день могли идти с ней с той же скоростью, что и я налегке. Я помню миниатюрную женщину, которая, по-видимому, весила не больше 100 фунтов; она шла по каменистому руслу горной реки, неся на спине 70-фунтовый мешок риса, удерживаемый ремешком на лбу. В те давние годы я ни разу не видел новогвинейца, страдающего ожирением или хотя бы имеющего лишний вес.

Медицинские карты и результаты обследования новогвинейцев врачами подтверждают это общее впечатление отличного здоровья местных жителей — по крайней мере отчасти. Неинфекционные болезни, убивающие сегодня большинство граждан развитых государств, — диабет, гипертония, инсульт, стенокардия, атеросклероз, сердечно-сосудистые заболевания в целом, а также рак — редко встречались или были неизвестны традиционным сообществам в сельских районах. Отсутствие этих болезней объяснялось не просто малой продолжительностью жизни; они не встречались и у тех островитян, которые доживали до 60, 70, 80 лет. Из 2000 обращений в терапевтическое отделение госпиталя в Порт-Морсби (столица и самый крупный город Новой Гвинеи) в начале 1960-х годов ни в одном не говорится о стенокардии и только о четырех случаях упоминается гипертония; при этом все четыре пациента были смешанного происхождения, а не чистокровными новогвинейцами.