Читать онлайн «Великая гендерная эволюция: мужчина и женщина в европейской культуре». Страница 96

Это возвышение сокращает дистанцию, превосходство профессионала остается вдали за тем «морем», где вершатся его труды, ценности, обладателем которых остается он, сдвигаются в сторону того, о чем не принято говорить в хорошем обществе, в своем же доме женщина обнаруживает следы собственных преимуществ перед ним.

Что касается городского «дна», то там сакралитет мужчины, идущее от древности представление о его принадлежности к какой-то иной природе утрачивается в еще большей мере. Потерявший независимость, неквалифицированный работник, который легко заменяется животным или машиной, он самим ходом вещей становится в один ряд с ними. Между тем, в отличие от деревни, жизнь городских сословий протекает у всех на виду, даже там, где между ними лежит огромная социальная дистанция, они не разделены расстояниями, не отгорожены замковыми рвами и стенами. Единственным, что отграничивает городской патрициат и «золотую середину» города от его «черни», становится контраст культур. Однако во всем, что касается культуры, далекие от нее «низы» города не способны ни к какому анализу, здесь властвует только подсознание. Подсознание же говорит о собственном падении. А значит, прежде всего – о падении мужчины. Это тоже не может не сближать его с собирательной женщиной.

Когда дистанция слишком велика, она не воспринимается критически и предстает как некое естественное состояние, обусловленное неотменимыми законами природы. Теперь же и на «дне» общества, и в его «золотой середине» различие между мужчиной и женщиной перестает быть принципиальным, расстояние между ними сокращается до такой степени, что становится предметом анализа. Поэтому вовсе не случайно рождение мысли, утверждающей не то что равенство женщины и мужчины – превосходство женской природы над природой противоположного пола. О Кристине Пизанской, «Книга о женском граде» которой часто рассматривается как первая декларация феминизма, уже говорилось. Уместно упомянуть и о других выступлениях, вот лишь некоторые факты, собранные В. И. Успенской. Мартин ле Франк (Франция, 1442) в книге «Защитник дам» резюмирует известные аргументы за и против женщин и становится на сторону защитников женского пола. Генрих Корнелий Агриппа (Германия, 1529), немецкий медик и просветитель издает «Величие и превосходство женщин», где приводятся высказывания и рассуждения мужчин-философов, историков и поэтов в пользу женщин, при этом автор провозглашает превосходство женского пола над мужским. В 1510 г. английский парламент выдает лицензию 30 женщинам на занятия хирургией, акушерством и гинекологией. В 1553 г. Гильом Постель (Франция) присоединяется к спору о женщинах, публикуя трактат, содержащий мистическое прославление женщин. В 1559 Маргарита Наваррская публикует «Гептамерон», в котором защищает женщин от продолжающихся мизогинистских атак со стороны авторов-мужчин[514]…

Отчуждение знания, редукция труда, появление большого числа униженных подчинением мануфактуре неквалифицированных работников в одном социальном слое, радикальный сдвиг культуры в сторону прикладного знания – в другом, ведут к тому, что мужчина утрачивает многое и от своего сакралитета и от своей власти. Он перестает быть высшим существом, естественным господином женщины, сама природа которой делает возможным ее выживание только под его опекой. Неудивительно, что у нее начинает складываться совершенно новый взгляд на вещи, согласно которому неравенство полов не имеет под собой никаких, во всяком случае объективных, то есть независящих от сознания, оснований. В сухом остатке остается одно: только предрассудки служат причиной подчиненности женщины.

Таким образом, семья нового типа, семья с оборванной линией преемственности, семья, в которой мужчина перестает быть демиургом, носителем иной (более возвышенной) природы, где женщина впервые осознает свое равенство с ним (нередко превосходство), рождается в городе. Ее парадная, выставочная форма, которой со временем предстоит стать самостоятельной ценностью, культурным эталоном, – появляется на стыке второго и третьего сословий; «изнанка» – в среде деградирующей массы деревенских мигрантов. Не образующая род, семья, возникающая в среднем классе, и семья городского плебея – это две формы одного и того же начала, два его полюса. И обе формы сообщают дополнительную инерцию фундаментальным гендерным сдвигам.

Появление семьи нового типа не может не беспокоить социум. Дело не только в том, что ей практически нечего передать новым поколениям (хотя, конечно, и это становится вызовом, ибо там, где обрывается линия преемственности, возникает соблазн нигилизма по отношению ко всем базовым ценностям общества). Именно в ней рождается крамольная для единого социального организма мысль о том, что брак и любовь должны стоять рядом. Разумеется, это не значит, что не образующая род семья появляется лишь там, где возникает взаимное чувство. Физиологические ритмы полов оказываются вполне достаточным основанием их сожительства, но и это основание подрывает фундаментальные устои социума.

Крамола любви состоит в том, что с нею долг мужчины и женщины перед городом и миром перестает быть непререкаемым абсолютом. Ведь библейский наказ «плодитесь, размножайтесь» подразумевает не просто умножение солдат и податного люда. Таким он предстает лишь в сознании института государственной власти. В понимании же социума главное заключается не в продолжении рода, но в преемственности родового занятия. В далеком прошлом остается система ценностей, где численность рода определяла его статус, становление государственности приводит к тому, что положение начинает формировать исполняемая функция. Долгом перед государством становится именно она, и гигиена межпоколенной коммуникации не может смириться с возможностью фильтрации его велений быстропроходящими капризами чувств. Словом, в старой аксиоматике любовь и семья «по природе» враждебны друг другу.

Между тем мы видели, что межполовая коммуникация постепенно отрывается от коммуникации межпоколенной, и семья нового типа закрепляет этот разрыв. Часть окончательно отрывается от своего целого, и связь поколений оказывается под угрозой. Образуемому взаимным влечением союзу не только нечего передать своим детям – ни мужчина, ни женщина уже не видят в детях свое продолжение.

Впрочем, безразличие к ним, которое возникает там, где семья формируется как простое сожительство взаимозависимых людей, тоже опасно. Равнодушие к детям существовало и существует, и это не должно ни удивлять, ни коробить нас, но все же это крайняя форма семейных отношений (которая, к слову, не такая редкость и в наши дни). Родительская любовь, конечно же, существовала и раньше. Вот только важно понять, что мы не вправе переносить современные представления на прошлое. Между тем забота о детях, которая занимает значительное место в сегодняшней жизни, лишь отчасти определяется органикой, куда как большее в нашем отношении к новым поколениям производно от культурной нормы. В условиях социума сама «биология» человека вынуждена адаптироваться не только к материальным факторам окружающей среды, но и к диктату порождаемой им культуры. Но если так, то эволюция нормы обязана влечь за собой эволюцию биологического инстинкта, который связывает родителей с их потомством. Другими словами, порождаемое культурой безразличие к детям не может не вести и к его угасанию.

Новый этап развития городской цивилизации, который стимулируется массовой миграцией сельского населения, не порождает иной взгляд на отношения поколений. Общая эволюция патриархальной семьи приучила к той мысли, что молодой человек со временем должен уходить из дома и начинать самостоятельную жизнь, и семья, обрывающая линию родовой преемственности, тем более не видит в этом никакого противоречия человеческой природе. При этом даже в высшем сословии культурная норма требовала расставаться с детьми в совершенно непредставимом сегодня возрасте. Это находило свое оправдание: чтобы родительские чувства не помешали приучать к тем испытаниям, с которыми им придется столкнуться в жизни, ребенок должен уходить на воспитание к чужим людям. «Семи лет ребенок переходил из женских рук в мужские, и за начальными уроками под родительским кровом дворянство, по заведенному обычаю, отсылало своих детей к главнейшим рыцарям, с которыми считалось в дружбе или родстве. Их советы и пример составляли истинное и окончательное воспитание»[515]. Новая жизнь в чужом «доме» – это не что иное, как служба, то есть скучная, рутинная, часто нелегкая и неприглядная работа; дети начинают ее в должности простых домашних слуг. И не следует думать, что дети благородных рыцарей, становясь чужими пажами, оказывались в изысканной атмосфере пышной куртуазии и галантности. Им предстояло делать свою карьеру вовсе не в окружении блестящих кавалеров и прекрасных дам: прежде чем получить статус оруженосца, они, поднимаясь по служебной лестнице, должны были пройти испытания кухнями и конюшнями (что, конечно же, не равняло их с простолюдинами, поскольку прислуживать высокопоставленным персонам было вполне почетным делом). Многое из тех нравов, которые царят там, не могло не коснуться их, не нанести первые травмы, и нет никаких оснований думать, что взросление проходит в оранжерейных условиях всеобщего благородства и рыцарского товарищества. Но если сегодняшних отцов мало заботит то, что уезжающему в большие города или уходящему на армейскую службу юношеству предстоит столкнуться, кроме прочего, еще и с изнанкой жизни студенческих общежитий или солдатских казарм, то почему непарадная сторона чужих дворцов и замков должна была занимать их предков?