Читать онлайн «Великая гендерная эволюция: мужчина и женщина в европейской культуре». Страница 43

Отсутствие экономической базы, соединенное с психологической потребностью в чужом покровительстве, не может не сказаться на форме внутренних отношений в плебейской парцелле, которая, как уже сказано, большей частью входит в состав патриархальной семьи патрона на клиентских началах. Эталонный образец брачного союза, когда мужчина занимает положение семейного божества, здесь недостижим, что только подчеркивает ее неполноценность. Для безземельного «отца семейства» (а каждый, по закону, с достижением совершеннолетия является именно таковым) его маленькая семья уже не собственное «государство» со своими подданными, способными обеспечить полную автаркию, но форма простого сожительства, обеспечивающего удовлетворение известных потребностей человеческой природы.

Выше было замечено об изменении статуса женщины. Обезземеливание и связанная с ним десакрализация отца семейства вносят свой вклад в перераспределение ролей и в браке и в обществе в целом. Власть домовладыки (а вместе с нею и «собирательного» мужчины) перестает быть абсолютной. Другими словами, положение родоначальника начинает подтачиваться и в сохраняющих древние формы патриархальных «домах». Это касается не только правосостояния мужчины, но и его гендера. А значит, и гендера женщины. Меняются, пусть незаметно для них самих (с достаточной очевидностью это начнет проступать лишь в Средние века), поведенческие модели субъектов семейного и общегосударственного строительства.

Конечно же, сказываются на устойчивости семьи и те внутрисемейные конфликты, о которых говорилось выше. Противоречия, часто открытая вражда, делают невозможным сохранение ее единства, а вместе с ним и ее жизнеспособности, и доказательства тому мы видим уже в библейских сказаниях и исторических легендах.

В одном случае это поражение какой-то одной из внутрисемейных группировок и изгнание ее из этого маленького государства. Таков пример несчастной Рахили и ее первенца Измаила. Другой пример демонстрирует Рим, в начале своей истории маленькое разбойное селение, которое собирает у себя как изгнанных из родного дома, так и бегущих из него. И в том и в другом случае не в последнюю очередь по причине совершенных там преступлений. Легенды о младенчестве Рима (в частности, легенда о похищении сабинянок) говорят, что будущий повелитель мира собирает у себя молодых людей, не привыкших сдерживать себя какими-то моральными ограничениями. Необычная же демографическая структура поселения, в котором недостает женщин, косвенно свидетельствует о действии центробежных сил в патриархальном «доме».

Развиваются и вполне цивилизованные формы разрешения внутренних конфликтов. К таковым можно отнести раздел имущества по смерти родителя с образованием взрослыми сыновьями, своих собственных домовладений. К ним же – упомянутый выше троекратный выкуп отданного за долги сына. Среди них же – выделение взрослых сыновей при жизни отца; в их числе (пусть неудачный) пример блудного сына: «сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение»[252]. Отметим здесь слова «следующую мне часть», которые говорят не о частном случае, но о сложившейся практике, и эта практика показывает нам все то же – умаление ранее неограниченное власти отца семейства и вместе с нею власти «собирательного» мужчины.

Позднее одной из форм выделения из семьи (вернее сказать, формирования внутри ее структуры особой группы, которая получает свои матримониальные права) становится вольноотпущенничество. Часть из вольноотпущенников остается в зависимости от прежних господ и (в Риме) становится их клиентами, часть – превращается во вполне свободных и состоятельных хозяев (упоминавшийся здесь Цецилий Исидор, оставивший после себя более четырех тысяч рабов, – из их числа). Правда, всей полноты прав они не получают, но любой закон знает свои исключения, и в период империи особым постановлением императора некоторым сообщается полная правоспособность (кто-то становится всадниками и даже сенаторами).

Не последней из причин, влекущих за собой распад древнего патриархального монстра, становится изменение общей численности и этнического лица младших членов фамилии, «говорящих орудий».

Мы уже сказали, что военно-политическая экспансия, пример которой подает Греция, ведет к повсеместной замене эндогенного долгового рабства «классическим», экзогенным. Если рабы в древней семье были соплеменниками своего господина, и на них распространялось действие известных механизмов социальной защиты, то теперь фамилия переполняется этнически чуждым элементом, за которого просто некому заступиться. Не станем говорить о судьбе тех, кто работает в латифундиях и рудниках, их участь – это участь расходного материала, простой вещи, но домашняя челядь, набираемая из числа трофеев колониальных захватов, по существу наследует место, которое прежде занимали должники из соседской общины. Постоянный контакт с хозяевами дома, во всяком случае из числа тех, кто не чужд культуре (а значит, и более высоким представлениям о морали), способствует установлению сравнительно гуманных отношений[253]. В материальном плане положение этих людей мало чем отличается от того, каким оно было на их родине; у многих оно становится даже лучше, ибо необременительность домашних обязанностей сочетается на новом месте с обеспеченностью всем необходимым. Во времена же поздней Республики положению домашних рабов патрицианских семей Рима могли позавидовать многие свободнорожденные его граждане. У этих рабов достаточно времени для досуга: истории памятен протест одного из римских сенаторов против того обстоятельства, что рабы постоянно толкутся в общественных банях, форумах, амфитеатрах, цирках – и все это несмотря на существующие запреты. Некоторые из них за спиной патриарха могут вполне комфортабельно устроить свой личный быт. Известны случаи, когда домашние рабы обзаводились собственными невольниками. Так, Плутарх, говоря о Катоне Старшем, пишет: «В походе с ним было пятеро рабов. Один из них, по имени Паккий, купил трех пленных мальчиков. Катон об этом узнал, и Паккий, боясь показаться ему на глаза, повесился, а Катон продал мальчиков и внес деньги в казну»[254]. Таким образом, у многих недостает только юридически оформленного права на строительство собственной семейной ячейки внутри большого патриархального «дома». Но, впрочем, скоро появится и оно – брачные союзы рабов будут признаны римским законом.

Между тем, как и сегодня, лишь немногие из этих вынужденных переселенцев интегрируются в культуру метрополии. К тому же все они представители разных этносов, а значит, даже внутри невольничьего контингента нет единства. Это обстоятельство также не способствует укреплению единства патриархальной семьи: ведь нет ничего более разъединяющего людей, чем различия обычаев, верований, обрядов.

Уместно напомнить, что по современным оценкам численность рабов составляла от 25 до 40 процентов, а это (с учетом свободных выходцев из других земель) значит, что более чем каждый второй взрослый – иностранец. Об изменении этнического состава населения говорят захоронения. Так, например, на могильных надписях Рима времен ранней империи 75 процентов имен явно неиталийского происхождения. Меняется этническое лицо и других городов Италии: в Медиолане, Патавиии, Беневенте их больше 50 процентов, даже в маленьких городках – около 40. Из 1854 римских ремесленников, известных по прямым данным надписей, лишь 65 – определенные италийцы, из 300 владельцев кораблей в Остии – 4. Из 14 районов Рима один почти сплошь еврейский, очень значительны поселения сирийцев, финикийцев, каппадокийцев[255].

Заметим, что и упоминание о ремесленниках имеет самое непосредственное отношение к рассматриваемому предмету. Дело в том, что подавляющее большинство из них – это те же переселенцы (метеки, периэки в Греции, перегрины в Риме). Не все они рабы, но все – ограничены в правах: физический труд (мы еще скажем об этом) недостоин гражданина, а следовательно, человек, занимающийся ручным трудом, не мог быть уравнен в правах с ним. Ремесленничеством занимаются и многие вольноотпущенники. Неравенство в правах делает и их зависимыми от полноправных граждан античных государств. В Риме это принимает форму все той же клиентелы, о которой уже говорилось выше. Словом, и ремесленники, во всяком случае из вольноотпущенников, тоже члены семьи, правда, более высокого «сорта» по сравнению с рабами.

Что же касается этнически чуждых хозяину домашних рабов, то их численность часто измеряется сотнями. Так, тот же Тацит пишет в своих «Анналах» об обстоятельствах смерти в 61 г. римского городского префекта. Убийцей упомянутого выше Луция Педания Секунда стал один их четырехсот рабов, служивших в его доме и в момент убийства находившихся в нем[256]. Здесь уместно упомянуть и реакцию населения Рима на их осуждение: дело дошло до уличных беспорядков и демонстраций перед Сенатом (да и в самом Сенате нашлись его противники). Она свидетельствует о том, что даже в эпоху «классического» рабовладения домашние рабы продолжали восприниматься чем-то вроде младших членов фамилии, а вовсе не чужеродным враждебным ей началом. Так, сегодня наше нравственное чувство возмущает жестокое обращение хозяина с собакой, но нисколько не беспокоит массовая травля насекомых, проживающих в его же доме.