Читать онлайн «LSD. Галлюциногены, психоделия и феномен зависимости». Страница 95

Попытки коммунизма уничтожить индивидуальность в любых ее проявлениях во все времена существования советской власти вызывали сопротивление. Это сопротивление принимало разные формы и всегда беспощадно подавлялось власть имущими.

В 60-е годы в стране сложилась своеобразная психологическая ситуация. В воздухе появился запах свободы. Несмотря на разгон Хрущевым выставки художников-модернистов и примененные для этого бульдозеры, выставка все-таки состоялась, и никто из художников не был арестован и упрятан за решетку. В стране начали издаваться кое-какие переводные книги. Пусть они были изрезаны цензурой и выходили в свет крошечными тиражами для специалистов — это был все-таки какой-то источник другой, не советской, информации. Многим удавалось сквозь помехи в эфире слушать западные голоса с обрывками сведений о незнакомой и манящей культуре, в их числе была, разумеется, и информация о молодежной революции и LSD-25.

В конце 60-х появился феномен самиздата. Причем передававшиеся в нем из рук в руки жуткие машинописные копии (а позже и знаменитые «ксероксы») запрещенных книг и статей имели разную опасность для своих читателей. За чтение и распространение «политического» самиздата можно было попасть в тюрьму на срок от пяти лет. На распространение же самиздата психологического власти смотрели «сквозь пальцы», и достать, во всяком случае в больших городах Союза, «ксероксы» книг все тех же К. Кастанеды, Джона Лилли или С. Грофа не представляло ни особого труда, ни опасности.

У автора, подростка начала 70-х годов, уже тогда складывалось впечатление, что существует негласная установка властей — не препятствовать распространению «психоделической» и мистической литературы, появлявшейся в самиздате. Периодически, например при появлении «психоделических» книг в некоторых вузах, складывалось впечатление, что они распространяются не без участия «органов» безопасности.

Нужно сразу сказать, что это не имело никакого отношения к православным книгам, даже к работам русских религиозных философов; эти труды приравнивались к политическим, за их распространение можно было угодить за решетку. То же самое относится и к библиотекам. В Ле-нинке (Государственной публичной библиотеке СССР им. В.И. Ленина) западные издания Кастанеды или Гурд-жиева получить было достаточно просто, а православные и богословские издания, не говоря уже о «политических», — практически невозможно.

Создавалась удивительно двойственная ситуация. С одной стороны, большому количеству людей не хотелось становиться «одномерными» людьми Маркузе, и они пытались сопротивляться одуряющему однообразию советской жизни. С другой стороны, практически никто из этого поколения не представлял себе в реальности, что такое жизнь в свободном обществе (так, как это теперь понимаем мы с вами).

Условия советского существования были в общем-то тепличными. Действительно, каждый мог быть уверен, что он будет иметь какую-либо работу, а вместе с ней и нищенскую, но позволяющую как-то существовать зарплату. Некий унылый прожиточный минимум был гарантирован.

Человеку ищущему можно было не тратить время на проблему заработка на хлеб насущный. Для огромного количества советских служащих работа сводилась к бессмысленному просиживанию рабочих часов и практически не отнимала ни физических, ни душевных сил.

Вместе с тем страшная тень КГБ — отчасти истинная, отчасти мифологическая, обусловленная тем самым «страхом ведьм» (истинному КГБ не было никакого дела до большинства «духовных диссидентов»), — служила абсолютным запретом для какой-либо реальной, социальной или политической деятельности.

Складывается впечатление, что власти сознательно оставляли молодежи только одно — «психоделическое» — направление, «последний клапан» для духовного сопротивления.

Интерес к нему усиливался как разнообразными слухами, долетающими с Запада сквозь хрипы радиоприемников (примерно половина передаваемой «голосами» в 70-х годах информации была посвящена проблемам психологии и мистики), так и действовавшим со сталинских времен тотальным запретом всего, что было связано с познанием собственной личности.

Все упомянутые обстоятельства привели советских искателей тайного духовного знания к весьма своеобразной отечественной «психоделической революции». Однако сами «психоделики» — конкретные химические вещества — играли в ней малую, почти незаметную роль.

Если в Америке стремительно нарастающая молодежная революция имела свои отчетливые этапы в виде волнообразного использования LSD и следовавшего за ним поиска психологических аналогов наркотического транса, то отечественная психоделия изначально занялась поиском того, что мы назвали «особыми состояниями сознания»

Возможно, весь феномен «психоделии по-советски» более всего описывается понятием «эзотерические искания». Самое точное название использует В. Лебедько, называющий этот феномен «российской саньясой» («саньясин» в индуизме — искатель духовного откровения, не определившийся еще с выбором учителя). Эпидемия мистических исканий лавинообразно распространялась по нашей стране на протяжении 70-х годов, точно так же, как «психоделическая революция» в Америке на протяжении 60-х.

Не все ее участники были в состоянии определить, что именно они ищут. Один из наших пациентов определял чувство, за которым следовал, как «сжигающий все внутри голод на познание всего запретного и запредельного».

Если бы читатель во второй половине 70-х годов оказался бы, например, в выходной день около кинотеатра «Космос» в Москве, то в пестрой толпе, шумевшей на площади около кинотеатра, он обнаружил бы большую группу парапсихологов и несколько знаменитых «целителей». Между ними вы обязательно встретили бы двух-трех биологов, находящихся в поиске снежного человека и обменивающихся «ксероксами» с последними данными о нем; большую группу людей, обсуждающих проблему летающих тарелок и намечающих место очередной подпольной лекции очередного «гуру» от проблемы НЛО.

Вместе с ними вы обязательно увидели бы одного или двух откровенно больных людей, пытающихся по глазам найти в толпе преследующих их инопланетян. Здесь же вы встретили бы кого-нибудь из учителей карате, занимающихся набором в подпольную группу, и пару мрачных бородатых дядек, одетых «по-таежному», — скорее всего, это кто-то из постоянно путешествующих эзотерических отшельников. Там же вы смогли бы записаться на трансцендентальную медитацию у кого-нибудь на квартире и встретиться с последователями суфизма вообще и Гурджиева в частности и особенности.

Почему существовали подобные постоянные места встреч «эзотериков» — до сих пор не понятно до конца. Конечно, «органам» они были известны, но почему-то слабо их интересовали. Может быть, потому, что так было удобно наблюдать всех «сумасшедших» одновременно.

Возможно, службы эти, зная отнюдь не по слухам факты из истории американской психоделии, понимали, что все усилия «духовных диссидентов» ни к каким социальным изменениям привести не могут, и относились к «саньясинам» по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в политику не играло». Профессионалы из КГБ отчетливо понимали «идеологическую близость» психоделии и коммунизма — их совместную направленность на растворение личного в человеке.

Скорее всего, они отдавали себе отчет в том, что ничем, кроме безумия, игры в «эзотерику», закончиться не могут, и просто следили за тем, чтобы наиболее активные «искатели истины» своевременно оказывались в психиатрических больницах. Преследованию подвергались лишь откровенно противоречащие уголовному законодательству выходки.

Однако панический страх КГБ — бытовало даже специальное словечко «гэбэфрения» — делал духовные искания еще более запретными и заманчивыми. Он «добавлял эзотеризма в эзотерику», по выражению одного из наших пациентов, — прибавлял искателям чисто советскую ауру нелегальности знания.

Феномен эзотерических поисков был настолько массовым, что советская психиатрия была вынуждена выработать собственное к нему отношение. В 70-е годы появился новый для этой науки термин — «метафизическая интоксикация». Обратите внимание на близость этого понятия к наркологии вообще. Оно подразумевает отравление (интоксикацию) человеческой психики мистическими, философскими или религиозными знаниями.

Это был очень удобный термин. Он позволял описывать любой искренний интерес к религии и к духовному опыту… как форму шизофрении.

Сам факт существования психиатрического синдрома как бы объявлял любые метафизические знания бессмыслицей, «отравляющей» человеческую психику, и позволял официальной медицине объявить сумасшедшим любого человека, искренне увлеченного проблемами души, которые, увы, могут иметь лишь метафизическое выражение.