Читать онлайн «Сибирская Вандея. Судьба атамана Анненкова». Страница 88

Первым выступил Борецкий. Он охарактеризовал процесс как исторический, заявив, что поэтому приговор Анненкову и Денисову должен быть чеканным, а защита — помощница суду в установлении фактов. Затем он в соответствии с избранным судом порядком исследования деятельности подсудимых по отдельным периодам (эпизодам) подверг анализу и критике ряд положений обвинительного заключения и показаний свидетелей и объявил их не соответствующими действительности, показав, почему он делает такой вывод.

Заканчивая свою речь, Борецкий просит суд о снисхождении к обоим подсудимым, полагая, что на основании существующих законов о давности он может применить к ним не высшую меру социальной защиты, а наказание, не связанное с их смертью, в частности, изгнание из пределов СССР или лишение свободы. Он просит суд не изгонять их из страны, а лишить свободы, так как, по его мнению, они с честью умрут за нее.

Речь защитника Цветкова в основном была посвящена характеристике личности Анненкова.

— Анненков, — говорит он, — незаурядный человек, сыгравший в истории какую-то роль. Прошло восемь лет с момента совершения им преступлений. Но он предстал перед судом не тем, каким был, — он предстал новым человеком.

К этому времени и мы уже не те, что были восемь лет назад, — продолжал он. — Поэтому, разбирая настоящее дело, мы должны перенестись в тот период, период ожесточенной борьбы.

Анненков никогда политиком не был, как военный офицер он был вне политики.

Прибыв в Омск и соприкасаясь с Омским Войсковым правительством, Анненков видит по плоти и по крови близкие себе идеалы, и он пошел за Войсковым правительством. Пройдя Омск, он остается военным до перехода китайской границы.

Вся деятельность Анненкова не может быть отождествлена ни с атаманщиной, ни с колчаковщиной, — говорит Цветков. — Анненков не участвовал в политике Сибири. Омское правительство оперировало его именем во время политических неурядиц и использовало его как угрозу, тем самым создавалось впечатление, будто бы Анненков примкнул к политике.

Анненков — жертва Гражданской войны. Как военный человек он сын эпохи Гражданской войны в самый ее острый период. Не Анненков породил Гражданскую войну, а она породила его! — делает он вывод.

Дав краткую характеристику Анненкова как боевого офицера, Цветков говорит, что, пойди Анненков по другому пути, он принес бы большую пользу стране.

— Почему Анненков встал на сторону Войскового правительства? — задается вопросом Цветков. — Потому, — отвечает он, — что Анненков был плоть от плоти от тех, с кем остался. Объявленный вне закона, он пошел по тому пути, к которому его готовили!

Был ли он монархистом? — Можно с уверенностью сказать, что монархистом он не был! Это видно из того, что его отряд не пел гимна, в нем не было трехцветного знамени, он изгонял из отряда «бывших людей». Если бы он был монархистом, то все это в его отряде было бы видно.

Сказав несколько слов о Денисове, Цветков заявил, что в отношении меры социальной защиты он полностью присоединяется к Борецкому.

Речи защитников продолжались более шести часов и были выслушаны еще более внимательно, чем речи остальных участников процесса. Более того, они, особенно речь Борецкого, внесли такой разлад в умы присутствовавших, породили у них столько вопросов и так поколебали выстроенную обвинителями формулу виновности подсудимых и уверенность в полноте предварительного и судебного следствий, что гособвинитель обратился к суду с ходатайством позволить ему выступить с репликой и дополнить свою речь. Суд ходатайство удовлетворил.

Остановившись на речах защиты, Павловский отметил два момента: первый касается методов защиты, второй — тех опровержений, которые ею были представлены суду в процессе судебного следствия.

— Я считаю, — говорит гособвинитель, — что если этот процесс действительно является историческим процессом, если мы здесь занимаемся не только установлением виновности подсудимых по тому или иному их действию, но одновременно изучаем и всю сумму их поступков, занимаемся изучением той среды, в которой они действовали, то понятно, что здесь нет абсолютно никакого основания для того, чтобы заниматься теми топографическими изысканиями, которыми занимались защитники, и изучением, сколько на лапке кузнечика волосков!

Оценив таким образом попытки защиты скрупулезно проверить все факты, вменяемые в вину подсудимым, гособвинитель, по сути, обвиняет ее в политической близорукости.

— Защитники, грубо выражаясь, из-за двух сосен улик, столь необходимых в обычном процессе, совершенно не видят того леса, который они все-таки чувствуют, и потому не могут увязать концы с концами, — заявляет он.

Продолжая оправдывать следствие, гособвинитель говорит о сложности задач, стоявших перед ним. Он считает, что для того чтобы изучить целую эпоху, ее сложнейшие социальные процессы, нужно просидеть год, а ни дни и недели, и поэтому естественно, что суд не в состоянии осилить эти задачи, которые не разрешила и защита. Этими словами, Павловский, не желая того, невольно признал слабость и предварительного и судебного следствий, их поспешность и заказной характер!

— Наша задача, однако, — продолжал он, — заключается в том, чтобы установить, что в определенное время и в определенном месте происходило определенное явление, которое повлекло за собой те или иные последствия.

Из этого заявления гособвинителя вытекает, что полнота и объективность расследования его не интересует, главное — это факт, а состоит он в причинной связи с субъектом обвинения или нет — это не важно!

Знакомясь с речью Павловского, ясно видишь, как начала складываться теория и практика формального следствия и бездоказательного обвинения, которую позже обосновал и возвел в высочайший принцип А. Я. Вышинский[112] и которая успешно заработала ровно через десять лет, в том числе и на процессах самих судей.

Далее гособвинитель возвращается к политическим убеждениям Анненкова и исправляет ошибку общественного обвинителя Яркова, заявившего, что Анненкова судят не только за совершенные преступления, но и за его монархизм.

— Я считаю необходимым сразу же заявить суду, что нет никаких оснований карать только за то, что Анненков был монархистом. За это, конечно, не судила советская власть и в прежние годы, не может судить и общественность. Поэтому я сейчас хочу заявить совершенно определенно и категорично, что прежняя идейная принадлежность к тем или иным социальным слоям, занятие той или иной должности — ни в коей степени не может являться составом уголовного преступления и рассматриваться как что-либо противоречащее и подлежащее остракизму советской общественностью.

Разобрав ряд фактических данных, которыми оперировала защита, гособвинитель сделал следующее заключение:

— Я считаю, что те доводы, которые были использованы защитой для опровержения бесчинств, проводившихся атаманом Анненковым, ни в коей степени не могли поколебать как общей природы деятельности отряда Анненкова, точно так же вырвать из истории тех беспримерных фактов расправы и зверства, которые имели место. Это все должно быть учтено судом в тот момент, когда он будет выносить приговор, и «чеканность» этого приговора должна заключаться именно в том, что он пройдет мимо всех мелочей, не будет через микроскоп изучать, сколько волосков на ножке кузнечика!

Защитники утверждали, — продолжал он, — что нет высшей меры социальной защиты для тех преступлений, которые совершили Анненков и Денисов. Ссылаясь на давность, защитник Борецкий восклицал: «Не мнение масс, а преклонение перед законом!» Я также подтверждаю это, но только в несколько иной форме: «И мнение масс, и веление закона!», ибо в Советском государстве это одно и то же!

— Демагогия! — скажет современный читатель, знакомый и с телефонным правом, и с другими методами воздействия на судей, и будет абсолютно прав! На суде должен работать только закон, и ни чьи мнения не должны влиять на решении по делу, ибо это как раз и влечет беззаконие. А именно к этому, к учету мнений, и призывал суд Павловский!

Возражая защитнику Цветкову, он говорит:

— Здесь Цветков из кожи лез, говоря, что Денисов никаких преступлений не совершал. Но он же сам сознался в преступлениях. Пусть он был только начальником штаба, но и это — не последняя спица в колеснице!

И далее обвинитель жестко настаивает на виновности Денисова.

Когда Анненкову предоставлено было последнее слово, зал замер: как поведет себя он на финишной прямой, что скажет, не опустится ли до элементарного отрицания вменяемых ему в вину фактов, будет ли говорить о своем раскаянии и просить снисхождения некогда грозный атаман? — такие вопросы возникали и у суда, и у обвинителей, и у защитников, и у всех присутствовавших. Все ожидали последнего слова атамана и полагали, что оно будет коротким и жалким. Но публика волновалась напрасно: последнее слово атамана было продуманно, аналитично, исповедально и в его положении — блестяще! Это — документ большой эмоциональной силы, в котором он пытался искренне объяснить людям свои действия как в период войны, так и в Китае. В него он включил только те периоды своей жизни, которые, на его взгляд, помогут людям заглянуть к нему в душу и, может быть, понять его! Я не хочу обеднять последнее слово Анненкова пересказом и привожу его полностью, чтобы читатель лично прочел его и, может быть, открыл в атамане то, что не удалось мне… Стиль атамана я сохраняю.