Читать онлайн «Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис». Страница 173

К уже упоминавшемуся выше Венскому конгрессу II Интернационала, намеченному на август 1914 г., ПСР подготовила, как было принято, доклад, где говорилось, что она, увы, похожа на армию, рассеянную маленькими отрядами и ведущую партизанскую войну, причем отдельные группы или даже отдельные ее члены действуют по своей инициативе и на свой страх и риск{1727}. В итоге ПСР встретила войну без единой стратегии и тактики, в обстановке идейного и организационного разброда и шатаний. У нее не было ни постоянно действующего ЦК (была лишь Заграничная делегация партии), ни регулярно выходящей общепартийной газеты, а ее руководитель 40-летний В.М. Чернов, уже много лет находившийся в эмиграции, был человеком совсем другого склада, чем, например, Ленин.

Чернов вышел из самарских дворян (хотя отец до этого был крепостным), закончил гимназию и имел незаконченное высшее юридическое университетское образование. Он испытал на себе сильное влияние народовольчества, в 21 год уже был арестован за оставшуюся не доказанной принадлежность к партии «Народное право», но в 1895 г. освобожден под залог, выйдя из тюрьмы убежденным социалистом. В дальнейшем вел революционную работу среди рабочих и крестьян, а в 1899 г. легально выехал с семьей за границу.

В начале XX в. Чернов заложил философские и социологические основы неонародничества, стараясь соединить его с марксизмом, и разработал теорию некапиталистического развития российской деревни и программу социализации земли. В декабре 1901 г. он оказался у истоков эсеровской партии, разработал ее программу, с 1903 по май 1909 г. был членом ЦК ПСР, добровольно выйдя из него в связи со скандальным делом Азефа. Осенью 1905 г. Чернов возвратился в Россию, а затем вновь перебрался за границу, где и находился до апреля 1917 г. Роль Чернова в истории ПСР была поистине огромна. Он был талантливым литератором и идеологом, блестящим полемистом. Однако у него никогда не было достаточной твердости в отстаивании своих взглядов, и в политике он был всегда мягок и уступчив, а партийное единство превращал в некий фетиш. При этом указанные личные особенности Чернова лишь усугубляли сложное положение и начавшийся уже в самом начале войны раскол ПСР на «оборонцев» и интернационалистов.

В последней декаде августа 1914 г. раньше, чем большевики и меньшевики, группа эсеров-«заграничников» сумела провести в местечке Божи (Швейцария) представительное по составу участников совещание, где обсуждались вопросы о характере войны и задачах эсеров на родине. В нем участвовали Чернов, старый народоволец М.А. Натансон, Авксентьев, А.А. Аргунов, Фондаминский и др. При этом последние трое, нисколько не идеализируя политику царизма, но считая, что союзники России по Антанте будут смягчать крайности его политики, выступали как сторонники обороны страны от Германии и Австро-Венгрии, а борьбу с российской властью допускали лишь в таких формах, которые не повредят защите страны от внешнего врага. При этом в Божи сторонники «оборончества» были в большинстве.

Натансон же и Чернов, напротив, подчеркивали свой интернационализм и заявляли себя сторонниками поражения царизма, без чего, по их мнению, трудно было представить себе подготовку новой революции на родине. При этом Чернов прямо говорил, что поражение России будет поражением только правительства, а не всей русской нации, тогда как ее победа приведет, образно говоря, только к появлению российского флага еще и над Константинополем. Поэтому лидер эсеров призывал протестовать против любой формы национализма, как это делают в Германии К. Либкнехт и Р. Люксембург. Нашим лозунгом, сказал он, должно быть торжество «третьей силы», т. е. восстановленного II Интернационала, и всей европейской демократии, добивающихся всеобщего мира без аннексий и контрибуций.

Не случайно именно Чернов предложил в Божи направить в Россию группу партийных кадров ПСР, на что Бунаков, правда, моментально возразил, сказав, что ее тут же объявят там «антирусской», а полиция их всех просто переловит. Да и какой смысл говорить в самом начале войны о социализме и социалистах, добавил он, и какое значение имеет сейчас в России даже простая экономическая классовая борьба?{1728} В итоге на совещании в Божи эсерам не удалось выработать единого взгляда на начавшуюся войну. Аналогичная ситуация возникла позже, в феврале 1915 г. уже на Международной конференции социалистов стран Антанты в Лондоне, где Чернов и Натансон заявили, что эсеры-интернационалисты выступают в России за мир и «трудовая Россия воспользуется первым благоприятным моментом, чтобы освободиться от позорящего ее режима и тем устранит нависшую над прогрессом Европы новую угрозу — царский милитаризм». В итоге они воздержались при голосовании официальной резолюции конференции, выдержанной в духе проантантовского социал-патриотизма. А два других участника Лондонской конференции от России Аргунов и И.А. Рубанович, наоборот, высказались за отказ от любых действий, которые могли бы «повредить защите России и общему делу ее союзников»{1729}.

В самой России «оборонцы» преобладали в 1914 г. в Москве, Кронштадте, Полтаве, Могилеве, Поволжье, Уфе, Екатеринбурге, Красноярске. При этом они ссылались на то, что партии нужно беречь силы до окончания войны, которая, по их мнению, носит освободительный характер, идет за веру и против национального угнетения. Однако несколько организаций (Киев, Чернигов, Ростов-на-Дону, Воронеж, Харьков, Пенза) выступали уже в 1914 — начале 1915 гг. с интернационалистских позиций и выпускали антивоенные листовки{1730}. При этом эсеры-интернационалисты прямо опирались в ряде случаев на рабочих, а по количеству выпущенных антивоенных листовок стояли на втором месте после большевиков. В Заграничной же делегации ЦК эсеров силы «оборонцев» и интернационалистов оказались равными, что полностью парализовало работу этого единственного на момент начала войны общепартийного органа ПС Р.

Очень характерны для правого крыла эсеровской партии в начале войны были взгляды известного эсера-террориста Б.В. Савинкова. Выходец из дворянской семьи, получивший высшее образование в России и за границей, он от увлечения марксизмом пришел сначала к эсеровскому терроризму, а после «азефовщины» занялся литературным трудом и даже написал несколько ставших модными романов. В конце 1914 г. Савинков публично объявил в парижской черновской газете «Мысль»[144], что «после войны настанет время социальной и революционной борьбы. Во время войны мы не вправе бороться»{1731}, вступив добровольцем во французскую армию.

В газете «Мысль» Чернов в конце 1914 г. выступил с целой серией антивоенных тезисов: «Война и капитализм», «Социалистическая оценка войны» и др., как бы вписав свои антивоенные взгляды в более общую теорию вступления мирового капитализма в свою империалистическую фазу. Тогда же совершилось, по его мнению, и массовое «националистическое грехопадение социализма», сопровождавшееся кризисом и деморализацией большинства членов II Интернационала. Их преодоление Чернов связывал с очищением господствующего в Интернационале марксистского, пролетарского учения о социализме от негативных влияний на него «односторонне-индустриалистской и национально-империалистической фазы капитализма» и возвращением к социализму интегральному (и рабочему, и крестьянскому), который разделяют как раз эсеры. Большевики и меньшевики подобные взгляды Чернова, естественно, не разделяли, что еще больше осложняло их взаимоотношения с эсерами.

На основе ряда статей Чернова в газете «Мысль» в 1915 г. в Женеве вышел из печати сборник его работ под названием «Война и “третья сила”», в котором, в частности, был и такой принципиально важный пассаж: «Что же делать русской трудовой демократии, что делать социалистическим партиям? Неужели трусливо упираться, неужели позволять безверию и панике овладеть собой до полного паралича воли? Нет, нет и тысячу раз нет! Но [нужно] броситься в поток событий с готовностью и решимостью настоящих революционеров и с твердою верою в то, что революционное потрясение такой огромной и великой страны, как Россия, не может остаться без отклика в потрясенной мировой катастрофой Европе, не может не оказать самого могучего заразительного действия на трудовые массы всех стран. Если даже в относительно спокойное первое десятилетие нового (XX. — С. Т.) века русский революционный взрыв 1905 г. повсюду вызвал известный подъем политического брожения масс, то насколько же подготовленнее этот сочувственный резонанс теперь, когда под ногами правящих классов уже колеблется почва, минированная хозяйственной разрухой и взбудораженная экспериментами “военного социализма”? И как же не пойти этим единственным достойным путем, когда, кроме него, есть еще только один путь — пассивного подчинения стихии, паралича собственной деятельной воли и фактического отказа от своей духовной сущности, от своей социально-революционной миссии?»{1732} При этом Чернов подчеркивал, что эпоха относительно мирной и спокойной эволюции Европы осталась позади и на повестке дня стоит превращение кризиса военного в революционный. Он будет событием международного масштаба, причем обязательно встанет вопрос: кто же начнет европейскую революцию, кто даст этому процессу первый толчок? И почем знать, спрашивал Чернов, быть может, это будет Россия?{1733}