Читать онлайн «Германия: самоликвидация». Страница 63

Часть немцев, в том числе из элиты, так ещё и не осознали проблему. В их жизни, в домах или в мире работы мусульманские мигранты появляются разве что в качестве уборщиков или некой чужеродной кулисы, когда случается приехать в гости в берлинский район Кройцберг. Часть интеллектуальной и либеральной прессы, кажется, даже испытывает тайную радость оттого, что мусульманская иммиграция погребает под собой немецкое общество.

Журналистка Ингрид Клёпфер приводит жизнь привезённой из Турции невесты-мусульманки по имени Дилек в качестве доказательства отсутствия интеграционных усилий со стороны немецкого общества: ей 27 лет, десять лет провела в Германии, родила троих детей, за плечами пять лет учёбы в деревенской школе в Турции. Дилек знает лишь домашнее хозяйство, а немецкого языка практически не знает. Что же делало американское государство для интеграции приехавших немцев, евреев, ирландцев или итальянцев? Они интегрировались сами, поскольку у них не было другого выбора, если они не хотели погибнуть. Не существовало никакой социальной помощи для ввезённых невест. Недостаточная интеграция видна по поведению мусульманских иммигрантов. Этого Инге Клёпфер, либералка из числа добрых людей, не желает признавать, когда заявляет с агрессивным подтекстом: «Немецкий этнос в дальней перспективе во многих местах сократится до одного из крупных меньшинств. Тогда будет видно – прав ли окажется инвестиционный банкир Саррацин или нет»{384}.

В определённых кругах уже стало обычным делом – забрасывать упрёками в расизме даже эмпирически обоснованные ссылки на наличие разницы между этническими группами{385}. Это очень действенный метод – заткнуть рот человеку, думающему иначе, обложив проклятием неполиткорректности его обыкновение называть вещи своими именами. В Германии это срабатывает особенно эффективно по причине тяжёлого исторического наследия. Некла Келек констатирует:

«Сегодня среди востоковедов и иностранных уполномоченных, у зелёных и у представителей церквей есть много таких, кто из одного лишь страха прослыть нетолерантным или враждебным по отношению к иностранцам находит диковиннейшие аргументы, чтобы понять «своих» иностранцев и защитить их любой ценой. Они пропагандируют толерантное понимание, которое эквивалентно самоотречению. Права на свободу поставлены у них под сомнение в пользу понимания для другой культуры»{386}.

Различия в культурном формировании не являются чем-то оскорбительным. Надо просто видеть их, и нельзя их замалчивать. К этому как раз склонны немцы, и именно интеллектуалы среди них по сей день так и не заметили, насколько сильно они сами отличаются, к примеру, от итальянцев и насколько устойчиво продолжают действовать даже эти минимальные по сравнению с мусульманами различия. Немецкий публицист Дирк Шюмер пишет, что как раз величайшие поклонники Италии – такие, как Гёте, Буркхардт и Гессе, – благоразумно становились итальянцами лишь на короткое время. Сам он даже после 10 лет жизни в Венеции, несмотря на блестящее знание языка, так толком и не интегрировался{387}.

В Германии 47 % людей, имеющих итальянскую миграционную историю, признают, что чувствуют себя хорошо интегрированными, но таких людей с турецкой миграционной историей лишь 22 %. И наоборот, слабо интегрированными чувствуют себя 42 % последних, но лишь 22 % первых. Причина этого не может корениться в дискриминации: только 6 % турок указывают в сведениях о себе, что они подвергаются дискриминации, у итальянцев таких 3 %{388}.

Культурной интеграции препятствует в нарастающем масштабе технико-медийное развитие (спутниковое телевидение). Благодаря телевизионным программам из стран происхождения «родина» присутствует в повседневности иммигрантов гораздо ощутимее, и количественный аспект переходит в качественный… Из-за этого возникают напряжённые отношения, полюса которых – физическое пребывание в стране, принявшей их, и пребывание во власти страны происхождения»{389}.

К культурным различиям и связанным с ними ритуалам отграничения принадлежит и склонность к насилию, которая особенно отмечается в молодёжной среде с мусульманской миграционной историей. Молодые немцы, которые не нападают, а лишь защищаются, считаются слабаками. В Бонне, в обычно мирном районе Бад-Годесберг привлекли общественное внимание систематические нападения подростков-мигрантов на гимназистов. Местное футбольное спортивное общество жаловалось, что его модель интеграции торпедировалась сирийским клубом, который переманивал к себе молодых арабов, и там всё им сходило с рук. Когда один молодой марокканец, внешне неотличимый от немца, попал в лапы насильников и заговорил с ними по-арабски, те его даже не поняли{390}. Совершенно очевидно, что часть этой молодёжи за прошедшее время очутилась в языковом отношении в Нигде. Их интеграционные шансы это не повышает.

И ведь Бонн не исключение, в Дуйсбург-Марксло, в Эссен-Катернберге, в Мюнхен-Хазенбергле, в Берлин-Нойкёльне и во многих сотнях мест Германии, где наблюдается особенно большое скопление мусульманских мигрантов, всё идёт точно так же. Многие благоразумные турки и арабы видят проблемы культурной интеграции своих земляков{391}, а вот немецкие и мусульманские сторонники мусульманской иммиграции, кажется, вытесняют осознание этих проблем. Так, Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии предостерегает от «исламофобии» и критикует: «Мусульмане считают, что их принятие обществом все больше воспринимается как «ассимиляция», предполагающая утрату ими своей мусульманской идентичности»{392}. Это неправильно. Достаточно того, чтобы мусульмане соблюдали наши законы, не угнетали своих женщин, отменили принуждение в отношении замужества, воспрепятствовали своим подросткам в насильственных действиях и сами зарабатывали себе на жизнь. Вот о чём идёт речь. Те, кто критикует эти требования как принуждение к ассимиляции, на самом деле имеют проблемы с интеграцией. Может, им следовало бы хоть раз подумать о том, почему во всей Европе существует предубеждение против мусульман – и с полным основанием:

● никакая другая религия в Европе не заявляет о себе столь требовательно;

● никакая другая иммиграция не связана так сильно, как мусульманская, с использованием социального государства и криминалитетом;

● никакая другая группа не подчёркивает публично своё отличие, особенно через женскую одежду;

● ни в какой другой религии нет такого лёгкого перехода через грань к насилию, диктатуре и терроризму.

Относительную безуспешность экономической и культурной интеграции мусульманских мигрантов, которая наблюдается по всей Европе, охотно объясняют «расслоением», поскольку эмигрирует главным образом отсталое деревенское население, а не культивированные горожане. А от гипотезы, что интеграции может препятствовать мусульманская культура как таковая, сторонники тезы «расслоения» отмахиваются как от «культуралистской». Однако во все времена было обычным явлением, что в путь на чужбину пускались не образованные и хорошо устроенные, а скорее нижние слои, в основном деревенские жители, а не горожане. И всегда те, кто эмигрировал, были самыми активными.

Объяснять проблемы мусульманской интеграции культурным различием между городом и деревней – стратегия преуменьшения. Нет здесь также и различных моделей интеграции, а есть единый образец исламской иммиграции во всей Европе{393}. В любом случае верно то, что мусульманским приезжим в Европу свойственна особая смесь из исламской религиозности и традиционных форм жизни. Эта смесь осложняет экономическую и культурную интеграцию и обеспечивает через связанную с этим недостаточную эмансипацию женщин особую многодетность мусульманских мигрантов, которая ещё и поощряется благословением европейского социального государства. Параллель с немецким нижним слоем возникает лишь в пунктах слабого образования и недостаточной ориентации на рынке труда. Но в немецком нижнем слое это является результатом отрицательного отбора. Никто бы не взялся утверждать, что мусульманские мигранты представляют собой отрицательный отбор из стран своего происхождения, поэтому и их специфические проблемы тоже не могут быть объяснены «расслоением».

Хвалёная роль турецких самостоятельных предпринимателей в торговле овощами и фруктами отрадна для тех покупателей, которым так недостаёт привычной «лавочки тёти Эммы». Но в конечном счёте сильное скопление турецкого меньшинства в перенасыщенном сегменте рынка есть также выражение и результат нехватки или отсутствия подъёма в образовании. Это можно объяснить патриархальной и авторитарной структурой турецких семей, которые ориентированы не столько на индивидуальный успех, сколько на благо семейного объединения{394}. Это тупик, ибо культурная интеграция может удаться лишь тогда, когда мусульманские мигранты признают наш плюрализм и примут его. Некла Келек пояснила по этому поводу: «Общественный договор является для меня тем «минимумом», которым определяется интеграция и тем самым наше будущее»{395}.