Читать онлайн «Германия: самоликвидация». Страница 60

По ту сторону принципиальных гражданских свобод секуляризация означает переход от «вечных» богоданных ценностей к «временным». Мир рассматривается в историческом контексте так же, как ценности и содержание веры, в этом состоит ядро Просвещения. Некла Келек говорит по этому поводу с полемической резкостью: «У ислама такое Просвещение ещё впереди. На его функционеров, уже достаточно нам известных, мы не питаем никаких надежд»{351}.

В теологии христианских религий развился – как следствие Просвещения и постепенной секуляризации – историко-критический метод: интерпретация религиозных текстов и их вплетение в здание теологического учения продолжали развиваться во взаимосвязи с актуальными историческими выводами и целокупностью современных научных, гуманитарных и философских сочинений. Это развитие продолжается с неизменной целью – всякий раз заново находить место религиозной веры.

В исламской теологии такое продолжение развития не удалось. Реза Хайятпур, бывший шиитский священнослужитель, ныне работающий в университете Бамберга, говорит об этом: «Историко-критический метод, который со времён Просвещения по сей день пробивал себе путь в западное образование, не мог даже зачаточно пробудить интерес исламских теологов… Содержание веры и тексты откровения, согласно их официальной теологии, нельзя подвергать историко-критическому методу». Теологи, которые делают или делали это, не получают кафедру, а то и вовсе преследуются. Это относится к Ирану и Египту в равной мере{352}. Другими словами: господствующая теология ислама отвергает в своей совокупности просвещение и тем самым остаётся в прошлом.

По этой причине умеренные и радикальные сочинения, а также и те, что призывают к насилию, вновь и вновь вдруг оказываются рядом: «Имам женевской мечети, Хани Рамадан, вызвал большое раздражение, выступив за побивание камнями неверных жён. Его собственный брат, социолог Тарик Рамадан, напротив, настойчиво выступает за мораторий на телесные наказания в исламском мире». Der Spiegel резюмирует: «Ясно одно: женщинам в исламе в любом случае предстоит ещё долгий путь»{353}.

Коран имеет «абсолютное притязание на истину», пишет немецкий востоковед Тильман Нагель, поэтому многие мусульмане считают смену религии, отречение от веры тяжким грехом, за который полагается, по мнению многих исламских учёных в Саудовской Аравии и Афганистане, смертная казнь. При этом как раз смена религии или переход к атеизму и является тестом на свободу совести. Там, где такой переход возможен без опасности и санкций, можно не рассуждать о свободе совести. «Важнейшим индикатором для отказа ислама примириться, наконец, с современностью является его глубоко укоренившаяся враждебность по отношению к плюрализму, – пишут британские журналисты Джон Миклетуэйт и Эдриен Вулдридж. – Сосуществование различных мировоззрений есть решающий признак современности»{354}.

На основании того факта, что ислам в преобладающем большинстве своих течений отказывается от просвещения и отвергает плюрализм, он не может мыслиться без исламизма и терроризма, хотя 95 % мусульман миролюбивы. Переходы размыты, идеологии слишком сильны, а плотность насильственных и террористических событий слишком велика.

Мусульмане в Германии и остальной Европе подвержены культурному и религиозному влиянию, которое скрыто от наших глаз и которым мы тем более не можем управлять. Мы терпим рост культурно отличного от нас меньшинства, укоренение которого в секулярном обществе недостаточно, оно не обладает нашим масштабом толерантности и плодится сильнее, чем общество, принявшее его к себе. Нам нельзя закрывать глаза на противоречивые движения в исламском мире и на тенденцию к распространению радикализации, которая, кстати, не имеет ничего общего с бедностью и необразованностью, что нам вновь и вновь пытаются внушить. История исламского терроризма всё больше показывает, что как раз образованные молодые мужчины из благополучных мусульманских семей, с учётом того, что становится всё больше обращённых в эту веру из европейских стран, особенно восприимчивы к радикальным позициям вплоть до пособничества террору{355}. Клод Берли обработал 285 биографий «мучеников», о смерти которых сообщалось в журналах движения ХАМАС. Они редко были выходцами из бедных семей и зачастую посещали колледж или университет{356}. Навид Кермани также обвиняет интеллектуальный вампиризм ортодоксального ислама{357}. Он указывает на то, что террористы и убийцы приходят вовсе не из параллельного общества, а скорее из буржуазных образованных слоёв, где обращение к исламизму представляет собой романтический поиск своих предполагаемых корней, но традиции его поняты ложно, поскольку в исламизме однозначность (и тем самым радикальность) заступает на место традиционной исламской двусмысленности. В остальном Кермани не оспаривает тот факт, что исламистские и потенциально террористские тенденции во всём исламском мире нарастают. Это подтверждает статистика: насилие и террор из исламистского угла по всему миру не убывает, а увеличивается. В 2009 г. в США было столько террористических актов и покушений на убийство, как ни в каком другом году со времени 11 сентября 2001 г.{358}

Нечёткая разделительная линия между исламом и радикализмом, фундаментализмом и насилием, высокая фертильность мусульманских мигрантов и подавление женщин, которое многих отталкивает, – всё это подготавливает немусульманскому населению лишние заботы и вызывает рост отторжения исламской миграции не только в Германии, но и по всей Европе. Эти заботы и тревоги, оправданные или нет, подвергаются доносительству под клеймом «исламофобии» – понятие, которое охотно приводят наряду с «расизмом» и «антисемитизмом»{359}. Это должно произвести эффект запугивания. Турецкий премьер-министр Эрдоган использует это слово особенно часто, и это ему ещё аукнется.

Охотно приводимое сравнение «антисемитизма» и «исламофобии» оставляет без внимания то, что антисемитизм зиждется на «истерических страхах, выдумках, проекциях и чувстве зависти», а «исламофобия» – нет, ибо террористические атаки, «убийства чести», бешенство Талибана, браки детей в Саудовской Аравии, побивание камнями неверных жён и повешение гомосексуалистов – всё это реальность{360}. Практикующееся насилие, как и необузданный, агрессивный тон, который уже закрепился в отношении критиков некоторых форм проявлений ислама, действуют угрожающе и уже скрытым образом повлияли на откровенность всего европейского климата выражения мнений.

В Германии целая армия уполномоченных по интеграции, исследователей ислама, социологов, политологов, представителей объединений и ещё масса наивных политиков интенсивно и не покладая рук работают над сглаживанием острых углов, самоуспокоением, самообманом и отрицанием проблем. Меня, например, упрекали в «расизме» после того, как в одном интервью я критически высказался по поводу недостаточной готовности многих мусульманских мигрантов к инкорпорированию в Германию. Воспользовавшись этой диффамацией, критики даже запустили кампанию по моему исключению из партии СДПГ, в которой я состою с 1973 г. Профессор психологии из Берлина Биргит Роммельшпахер притянула позиции исламских феминисток, таких, как Аяан Хирси Али, Сейран Атес[62] и Некла Келек, к национал-социализму, где «женщины обосновывали своё «расовое» превосходство введением равноправия мужчин и женщин», как она написала в Taz (Tageszeitung){361}. Над установлением знака равенства между критикой ислама и «исламофобией = расизмом = антисемитизмом = национал-социализмом» работает в Германии множество мелких поджигателей, и кое-кто, у кого не хватает догадливости, помогает им в этом, с тем результатом, что теперь уже и мусульманские феминистки оказываются задвинутыми в угол правых и расистов.

Самый излюбленный приём – упрекать критиков ислама в недостатке либеральности. При этом упускается важное отличие: либерально быть против тех убеждений и уклада жизни, которые отличаются от твоих собственных. Но такая либеральность не может распространяться на тех, кто не хочет терпеть отличающиеся убеждения и уклад жизни. Айхам Сюрюджю, 18-летний убийца, который в феврале 2005 г. в Берлине по заданию своей правоверной турецко-курдской большой семьи застрелил свою сестру Хатун Сюрюджю, старше его на пять лет, потому что она жила иначе, был строго религиозен и представлял широко распространённое среди мусульман направление убеждений{362}. Разве это назвается «нетерпимостью» – выносить такого рода религии приговор осуждения, даже если она и не сразу ведёт к убийству? Многие голоса в немецких СМИ в любом случае готовы с воодушевлением упрекнуть критиков ислама, а заодно и большую часть немецких граждан в нетерпимости и ксенофобии, при этом теряя чутьё к рискам многочисленных форм ислама. Эти пороки обнажила и дискуссия, вызванная статьёй Биргит Роммельшпахер в taz{363}.