Читать онлайн «Сочинения». Страница 505

Злополучный налог на чай – единственный из всех колониальных налогов последнего времени, который английское правительство не пожелало отменить, встретил открытое неповиновение во всей Америке. Хотя мы в Англии платили шиллинг налога с каждого фунта, а в Бостоне или в Чарльстоне – всего три пенса, тем не менее для американцев это был вопрос принципа: колонии не желали платить эту подать; впрочем, надо сказать, что они и раньше весьма решительно уклонялись от уплаты налогов везде, где только можно. В Чарльстонской гавани суда с чаем были разгружены, и кипы чая остались лежать на складах. Из Нью-Йорка и Филадельфии суда были отправлены обратно в Лондон. А в Бостоне (где находился гарнизон, на который жители то и дело совершали нападения) какие-то патриоты, загримировавшись индейцами, забрались на корабли и сбросили ненавистный груз в воду. Белый отец не на шутку разгневался на этот город переодетых индейцев-могоков. Палата общин английского парламента приняла знаменитый закон, по которому Бостонский порт был закрыт и таможня переведена в Салем. Массачусетская хартия была упразднена, и, справедливо предвидя возможность бунтов и вероятную пристрастность колониальных судов, в чьи руки будут попадать мятежники, парламент издал указ: все лица, обвиняемые в совершении актов насилия или оказании вооруженного сопротивления властям, должны быть отправлены для предания суду в Англию или в другую колонию. Такого рода постановления, взбудоражив всю Америку, привели в ярость даже приверженцев старой родины. Когда мистеру Майлзу Уорингтону было пять лет от роду, я мог назначить ему порку, и он, плача, спустил бы штанишки и подчинился; но вообразите себе, что произошло бы, если бы я вздумал задать порку (которой он весьма и весьма заслуживал) капитану Майлзу из полка королевских драгун? Он просто-напросто выхватил бы трость из моей карающей отцовской длани и влепил бы мне такую затрещину, что вся пудра ссыпалась бы с моего парика. Нет уж, упаси бог! Меня бросает в дрожь при одной мысли о возможности такой стычки! Без дальних слов он тут же утвердил бы свою независимость, и если, повторяю, наш английский парламент имел, на мой взгляд, право облагать налогами колонии, то нельзя не признать, что для осуществления этого права он прибегал к мерам самым неделикатным, оскорбительным даже, лишь сильнее разжигающим недовольство, а главное – совершенно не достигающим цели.

Вскоре после моего приезда в Америку лорд Дэнмор, назначенный на пост губернатора Виргинии вместо скончавшегося лорда Боттетура, отнесся ко мне вполне дружелюбно, желая жить в мире со всем местным дворянством. Для него не было секретом, что моя матушка зарекомендовала себя отчаянной роялисткой; в любом обществе она неустанно прославляла короля, и притом так громко и безапелляционно, что и Рандолф и Патрик Генри теряли дар речи. Именно эта прославленная преданность госпожи Эсмонд английскому трону (улыбаясь, сообщил мне его превосходительство) и понудила его оказать покровительство ее старшему сыну.

– Я получил на вас прескверную аттестацию из Англии, – сказал милорд. Маленькая птичка прочирикала мне, что вы исповедуете очень опасные мысли, сэр Джордж. Вы друг мистера Уилкса и олдермена Бекфорда. Я даже не поручусь, что вы не бывали в Медменхемском аббатстве. Вы якшались с актерами, поэтами, со всякого рода сомнительными, необузданными субъектами. Меня предостерегали против вас, сэр, но я нахожу, что вы…

– Не так черен, как меня малюют на портретах, – с улыбкой закончил я его мысль.

– Клянусь честью, – сказал милорд, – мне кажется, я могу признаться сэру Джорджу Уорингтону, что он представляется мне вполне безобидным, мирным джентльменом и что я испытываю подлинную отраду, беседуя с ним после всех этих громогласных политиков, всех этих адвокатов, неуемно кричащих о Греции и Риме, всех этих виргинских помещиков, неустанно заверяющих меня в своем уважении и преданности и потрясающих при этом кулаками… Надеюсь, – с лукавой улыбкой добавил он, – нас никто не может подслушать и сообщить о моем мнении в Англии.

После того как милорд ближе познакомился со мной и перестал верить распространявшимся обо мне дурным толкам, мы день ото дня сходились с ним все больше, а между представительницами прекрасного пола обоих наших семейств завязалась самая тесная дружба, – по крайней мере, между ними и моей женой. Жена Хела, которая наряду с прочими дамами была милостиво принята при этом маленьком провинциальном дворе, не завоевала там большой популярности из-за своих политических взглядов, высказываемых к тому же весьма резким и непререкаемым тоном. Она ядовито критиковала правительственные мероприятия, все без разбору. Вы находите их мягкими? Так это значит только, что вероломное английское правительство готовит новую ловушку и просто выжидает, затаясь, чтобы затем покрепче заковать в цепи несчастную Америку. Они там изволят гневаться? А почему каждый гражданин Америки не поднимется с оружием в руках на защиту своих прав свободного человека и не воздаст по заслугам всем английским правителям, чиновникам и солдатам за то, что они учинили с чаем Ост-индской компании? Моя матушка, со своей стороны, выражала свои взгляды с не меньшей прямотой и решительностью и навязывала советы губернатору с неуемным пылом, который не мог не утомить этого представителя английской короны. Созовите народное ополчение! Пусть пришлют свежее пополнение из Нью-Йорка, из Англии, откуда угодно! Заприте на замок Капитолий (этот последний совет был, кстати сказать, выполнен) и посадите за решетку всех зачинщиков и смутьянов из числа этих злонамеренных депутатов! Так письменно и устно атаковала госпожа Эсмонд губернатора изо дня в день. И если бы не только депутатов, но и их жен подвергли заточению, этот Брут в юбке, думается мне, не стал бы протестовать против такой кары.

Глава LXXXVII, повествующая, о тех, кто последними кричал: «Боже, храни короля!»

По какому капризу судьбы я всегда оказываюсь на стороне меньшинства? Предложите законопроект о передаче Англии римскому Претенденту или турецкому султану с обязательным принятием нами католичества или мусульманства, и можете не сомневаться, что он пройдет, поскольку я, безусловно, буду против. У себя на родине в Виргинии я, как и повсюду, оказался в оппозиции ко всем. Патриоты почитали меня (как и я сам себя) за тори, а тори не замедлили причислить меня к самым опасным республиканцам. Да, поистине распалась связь времен! О, проклятый жребий! Еще года не прожив в Виргинии, я уже мечтал возвратиться в свое английское поместье! Но время было столь смутное, что я не мог покинуть мою матушку, одинокую женщину, когда над страной нависла угроза войны, а значит, и неисчислимых бедствий. Она же никогда не согласилась бы покинуть родину в такую тяжкую годину, да и какой сильный духом человек мог бы на это пойти? За столом у его превосходительства, за его добрым кларетом, который лился рекой, все были в этом единодушны, и над пенистыми кубками прозвучала торжественная клятва: «Statue signum signifer!» [537] Ибо все мы, сторонники короля, готовы были присягнуть ему, и наш губернатор держал речь, как храбрейший из храбрых.

Надо сказать, что из всех виргинцев, которых я знал, госпожа Эсмонд была самой последовательной. Наши помещики стекались в Уильямсберг, и многие из них вознамерились дать бал в честь ее превосходительства супруги губернатора, но тут до нас долетела весть о бостонском таможенном законе. Тотчас же наша возмущенная ассамблея принимает решение протестовать против этого шага английского парламента и объявляет день скорби, поста и торжественных молебствий по всей стране во избавление нас от грозящего бедствия гражданской войны. Тем временем, поскольку приглашение на бал было уже отправлено и леди Дэнмор его приняла, наши джентльмены решили, что бал должен все же состояться в назначенный вечер, а надеть власяницы и посыпать головы пеплом они успеют в какой-нибудь из ближайших дней.

– Бал! – воскликнула госпожа Эсмонд. – Чтобы я поехала на бал, устраиваемый бандой бунтовщиков, сговорившихся через неделю нанести публичное оскорбление его величеству! Да я скорей умру! – И она отправляет устроителям бала послание, в коем ставит их в известность, что, принимая во внимание тяжелое положение страны, она считает для себя неуместным быть на их балу.

Каково же было ее изумление, когда стоило ей после этого появиться на улице в своем портшезе, как десятки ее сограждан, и белых и черных, принялись вопить: «Да здравствует госпожа Эсмонд! Благослови вас бог, ваша милость!» Ее отказ посетить бал они, по-видимому, восприняли как проявление патриотических чувств.

Тогда госпожа Эсмонд во избежание дальнейших ошибок высунулась из портшеза и крикнула во весь голос: «Боже, храни короля!» Сограждане тут же дружно крикнули в ответ: «Боже, храни короля!» Все в то время привыкли кричать: «Боже, храни короля!» В вечер бала мой бедный Гарри, как член ассамблеи и один из устроителей празднества, облачился в свой красный мундир вулфовской гвардии (вскоре он сменил его на мундир другого цвета) и отправился с госпожой Фанни на бал. Леди Уорингтон и ее покорному слуге, как, по сути дела, англичанам и новоприбывшим, госпожа Эсмонд разрешила посетить бал, хотя сама она от этого, разумеется, уклонилась. Я имел честь протанцевать контрданс с хозяйкой Маунт-Вернона и нашел, что моя партнерша чрезвычайно привлекательная, живая и любезная дама; однако не скрою, что похвалы, которые расточала ей моя жена, делясь дома своими впечатлениями от этого вечера, были встречены моей матушкой с угрюмой усмешкой. Не мог разве сэр Джордж Уорингтон пригласить на танец леди Дэнмор, или одну из ее дочерей, или еще кого-нибудь, а не эту миссис Вашингтон! Ну конечно, полковник столь высокого мнения о себе и о своей супруге, что он, без сомнения, считает ее первой дамой на балу! Однако кто же не помнит, что он был всего-навсего землемером, получавшим за свои труды гинею в день! Поистине зазнайство этих провинциальных выскочек не знает границ, а сам этот господин, как видно, совсем загордился после того, как лорд Дэнмор стал к нему благоволить.