Читать онлайн «Сочинения». Страница 484

– Разве я обещал вам, что лорд Бьют будет в театре?

– Да, обещали, – говорит мистер Гаррик, – и что ее высочество принцесса Уэльская прибудет, и его величество тоже.

Тут бедняга Сэмпсон признался, что, окрыленный несбыточными надеждами, он и правда пообещал, что все эти августейшие особы посетят премьеру.

На следующий день на репетиции дела обстояли еще хуже, и директор был в ярости.

– Боже милостивый, – сказал он мне, – в хорошенькую guet-a-pens [510] вы меня заманили, сэр! Прочтите-ка это письмо, сэр, прочтите его! – И он протянул мне листок.

«Милостивый государь, – говорилось в письме, – я видел милорда и передал ему просьбу мистера Уорингтона почтить своим присутствием премьеру его трагедии «Покахонтас». Его милость – покровитель драмы и бесценный друг всех изящных искусств, но он просит меня сообщить вам, что не может позволить себе, а тем паче просить его величество, посетить спектакль, главная роль в котором поручена актеру, заключившему тайный брак с дочерью одного из высокородных дворян, приближенных к особе его величества.

Ваш доброжелатель

Сондерс Мак-Дуфф.

Мистеру Д. Гаррику

В Королевский театр

на Друри-Лейн».

Бедняжка Тео приготовила славный ужин к моему возвращению с репетиции. Я не решился сообщить ей столь ужасную весть, а в объяснение своей необычной бледности сослался на усталость.

Глава LXXX. «Покахонтас»

Зная, что английская публика не столь хорошо знакома с историей Покахонтас, как мы, виргинцы, и поныне чтящие память этого бесхитростного и доброго создания, мистер Уорингтон по совету своих друзей сочинил небольшую балладу об этой индейской принцессе и напечатал ее в журналах за несколько дней до премьеры трагедии. Мы с Сэмпсоном считали, что это чрезвычайно ловкий и хитроумный шаг.

– Это послужит хорошей приманкой, сэр, – говорил мой пылкий друг-священник. – Вы увидите, сколько рыбешки приплывет к нам в сети в великий день премьеры! – И он и Спенсер утверждали, что оба они слышали, как обсуждались мои стихи в различных кофейнях и какие им воздавались хвалы, авторство же их приписывалось и мистеру Мезону, и мистеру Кауперу, и даже знаменитому мистеру Грею. Боюсь, что бедный Сэм сам распускал все эти слухи, и вздумай кто-нибудь назвать автором трагедии Шекспира, священник без сомнений стал бы утверждать, что «Покахонтас» – лучшее из всех творений великого барда. С историей капитана Смита я познакомился еще мальчишкой в библиотеке моего деда, и сейчас мне часто вспоминается, как я сидел возле доброго старика с моей любимой книгой в руках и с увлечением читал о подвигах нашего виргинского героя. Я любил читать о путешествиях Смита, о страданиях, пережитых им в плену, о его побегах и о жизни его не только в Америке, но и в Европе. И теперь, в Англии, стоит мне взять с полки знакомый том, я снова как бы становлюсь ребенком и меня обступают воспоминания далеких дней детства. Дед часто рисовал для меня сценки: Смит бьется с турками на Дунае; дикари-индейцы ведут Смита на казнь. А сколь ужасна была схватка Смита с тремя турецкими вождями, и какой восторг вызывало во мне описание его поединка с Бонни Мольгро – с последним и самым страшным из всех трех. Какое это было грозное имя – Бонни Мольгро, и каким рисовался он нашему воображению – в огромном тюрбане, с бородой и с ятаганом в руке! После того как Смит победил двух первых своих врагов и снес им головы с плеч, он встретился в поединке с Бонни Мольгро и (так говорилось в моей любимой старой книге) «остриями своих алебард они разили друг друга с такой силой, что оба едва держались в седле: тут туго пришлось христианину, получившему столь тяжелую рану, что алебарда выпала у него из рук, а из-за земляного вала крепости уже доносились приветственные клики в честь будто бы одержавшего победу турка. Однако христианин был ловок и увертлив, а конь его проворен, и удары турка не попадали в цель, а христианин извлек свой меч и ударил турка под ребра, проткнув его насквозь, и тот хотя и спешился, но стоять уже не мог и тут же лишился головы, как в все прочие. В награду за это славное деяние герцог Сигизмунд пожаловал Смиту щит с гербом, а в гербе были головы трех турок, и еще положил ему ежегодную пенсию в триста дукатов». Изменив время и место (такая вольность – привилегия поэта), я заставил капитана Смита совершать в моей трагедии подобные же подвиги на берегах нашего Потомака и Джеймса. Моя «баллада-приманка» выглядела так:

Покахонтас

Сломан меч, без сил десница…

Ах, зачем он рвался в бой!

Сонм врагов окрест теснится,

Одинок средь них герой.

Чу, звучит над полем боя

Их победный, злобный крик.

Бьется воин, хоть поник,

Брызжет кровь из ран героя!

Возведен костер высокий,

Факел смерти вознесен!

Смерть в огне – удел жестокий.

Пленник будет ли спасен?

Вкруг костра, зловеще воя,

Пляшет дикая орда,

Но спокоен, как всегда,

Горд бесстрашный лик героя.

Тут, воителя спасая,

Взора с жертвы не сводя,

Выступает молодая

Индианка, дочь вождя: «Путы прочь!

Я ваш злодейский

Замысел свершить не дам!

Я повелеваю вам

Соблюсти закон индейский!»

И рукой отводит смело

Томагавк и нож. Так вот

Кто героя дух и тело

От великих мук спасет!

У костров лесной стоянки

Слышен сказ былых времен:

Как британец был спасен

Волей знатной индианки.

Нет нужды подробно пересказывать фабулу трагедии – мои дети могут в любой день взять ее с книжной полки и прочитать. И я не очень-то, признаться, расположен читать ее нашей молодежи вслух, ибо, когда я прошлым Рождеством по просьбе миссис Уорингтон прочел из нее два акта, священник и капитан Майлз задремали. Однако из приведенного выше стихотворения всякий мало-мальски знакомый с пьесами и романами может составить себе о ней представление на свой, так сказать, вкус.

Индейский царь, прелестная принцесса и ее наперсница, влюбленная в слугу английского капитана; предатель, проникший в английский форт; храбрый индейский воин, пылающий безответной страстью к Покахонтас; индейский знахарь и жрец (его превосходно играл Пальмер), способный на любое коварство, предательство и преступление и стремящийся во что бы то ни стало обречь пленного англичанина на пытки и смерть; если ко всему этому прибавить засады в лесной чаще, воинственные пляски и клики индейцев (которые Гамбо весьма искусно научился воспроизводить, переняв их от краснокожих еще на родине), сцену прибытия английского флота, написанную не без намека на недавние славные победы в Канаде и непоколебимую решимость британцев навечно утвердить свою власть над Америкой, то становится понятно, почему кое-кто из нас полагал, что все выше перечисленное должно содействовать успеху трагедии.

Однако я уже упоминал о дурных знамениях, предшествовавших дню премьеры, – о том, как завистливый, несговорчивый и робкий антрепренер вставлял нам палки в колеса, и о предвзятом мнении, сложившемся о моей пьесе в некоторых высоких кругах общества. Чему ж тут удивляться, спрашиваю я, если «Покахонтас» не получила признания? Недоброжелательность критиков, отмечавших недостатки спектакля, пробуждает во мне только презрение и смех. Хороши критики, нечего сказать! «Карпезана» они объявили шедевром, а несравненно более совершенное и более тщательно отделанное произведение осмеяли! Я утверждаю, что Хэган так превосходно сыграл свою роль, что один известный нам актер, он же и директор театра, мог бы ему только позавидовать, и если бы не чьи-то происки, пьеса имела бы успех. Но кое-кем дано было указание: пьесу надо провалить. Так, во всяком случае, заявил Сэмпсон.

– Клянусь богом, весь театр был набит ирландцами, – после них надо было окуривать галерею, и лучше всего серой. – Честный капеллан клялся и божился, что мистер Гаррик сам нипочем не хотел допустить, чтобы пьеса имела успех, и был вне себя от бешенства, когда во время великолепной сцены второго акта, где появляется Покахонтас и спасает Смита (беднягу Хэгана), привязанного к столбу для сожжения на костре, весь театр разразился рукоплесканиями и сочувственными возгласами.

Тому, кого это может серьезно заинтересовать, я предлагаю ознакомиться с трагедией (изданной ин-октаво или в последующем роскошном издании ин-кварто моего «Собрания сочинений и стихов оригинальных и переводных») и сказать, действительно ли вышеупомянутая сцена лишена достоинства, действительно ли стих ее не изящен, а слог не отличается ни возвышенностью, ни богатством? Одной из причин, помешавших успеху пьесы, была моя ревностная преданность исторической правде. В библиотеке Музея я аккуратно скопировал в красках портрет сэра Уолтера Рейли с бородой и в брыжах; мы обрядили Хэгана в точности по этому рисунку (моя дорогая Тео пожертвовала самым лучшим доставшимся ей от матери кружевом на его гофрированный воротник), – и он выглядел в этом одеянии великолепно. Мисс Причард, исполнявшую роль Покахонтас, я тоже одел в точности как индианку, – на эти костюмы я в свое время нагляделся у себя на родине предостаточно. Трудно поверить, но при ее появлении на сцене в зале раздались смешки. Впрочем, мало-помалу зрители привыкли к ее виду, но в ту минуту, когда она бросилась в объятия пленника и у многих зрителей даже навернулись слезы на глаза, какой-то малый крикнул из партера: