Читать онлайн «Дублинцы. Улисс (сборник)». Страница 289

(961) Обещая разорвать эту связь. – По заявлению О’Шей на суде, жена дала ему такое обещание в 1881 г.

(962) Во дни Фостера-Картечи. – У. Э. Фостер (1818–1886), Главный секретарь по Ирландии в 1880–1882 гг., получил прозвище Фостер Картечь, дав полиции разрешение применять картечь при разгоне митингов; Майкл Дэвитт выдвинул радикальную программу земельной реформы; выбивание наиболее приспособленных – ироническая инверсия принципа дарвинизма.

(966) Сэр Энтони Макдоннелл – глава секретариата лорда-наместника.

(966) «Алая как роза» – сентиментальный роман англ. писательницы Роды Броутон (1840–1920); но, весьма вероятно, имеется в виду «Баллада о старом мореходе» Кольриджа, в начальной сцене которой этими словами описана невеста.

(968) «Гугеноты»… – Блум в очередной раз путает композиторов; Двенадцатая месса… «Глория»… – См. прим. к II, 304; Д. Л. Муди (1837–1899) и А. Д. Сэнки (1840–1908) – баптистские проповедники, получившие известность как сочинители многочисленных гимнов; «Призови меня к жизни…» – первая строка не протестантского гимна, но любовного стихотворения «К Антее» Роберта Херрика (1591–1674), которое в XIX в. было положено на музыку и исполнялось как салонный романс; причисление Мендельсона с его популярно-романтическим стилем к «строгой классической школе» – еще одно Блумово новшество; Джон Дауленд (1563–1626) – англ. композитор и лютнист, один из его друзей сочинил для него лат. девиз – анаграмму его имени: Annos ludendo hausi – анаграмма Iohannes Doulandus; Арнольд Долмеч (1858–1940) – лондонский музыкант и мастер музыкальных инструментов. 3 июня 1904 г. Джойс писал Гогарти: «Вот моя идея на июль и август: заказать себе лютню у Долмеча и объехать юг Англии, от Фалмута до Маргейта, исполняя старинные английские песни» (ср. в этом эп. план Блума!). Долмеч ответил, что лютни делать не станет, но готов достать для Джойса спинет или клавикорды за сумму от 30 до 60 ф. Джайлз Фарнаби и его сын Ричард – англ. музыканты XVI–XVII вв.; Вильям Бёрд (1543–1623) – крупнейший англ. композитор своего времени, придворный музыкант королевы Елизаветы. Томкинс – в XVI–XVII вв. в Лондоне было обширное семейство музыкантов с этой фамилией. Джон Буль (1562–1628) – англ. композитор и исполнитель.

(971) Ассоциация Ирландских ремесел существовала в Дублине под эгидой леди Дадли (см. эп. 10) и графини Фингалл; 14 мая 1904 г. (не 13 июня) Ассоциацей был устроен концерт, в котором, в частности, пел Джеймс Джойс.

(971) Ян Питер Свелинк (1562–1621) – голл. композитор и органист, его песню «Проходит молодость» Джойс упоминает также в наброске «Джакомо Джойс» (1914). Иоханнес Иееп (ок. 1582–1650) – нем. композитор и дирижер, Стивен исполняет первые строки одной из его песен.

(973) Айвен Сент-Остелл и Хилтон Сент-Джаст – претенциозные, на аристократический лад, сценические псевдонимы двух певцов труппы Артура Роузби, выступавшей в Дублине в 1890-х гг.; заведение на Кинг-стрит – театр «Гэйети».

(974) Оснащенной косами колеснице. – Косами нередко снабжались в древности колеса боевых колесниц, в частности у кельтов; в данном случае косам уподоблены щетки.

(974) Und alle Schiffe brücken – бессмыслица; видимо, Стивен пытается припомнить строку «Welches das Schiff in Unglück bringt» – «Что корабль увлекает к несчастью».

(974) Их шарабанчику вслед – обрывки песни С. Ловера «Шарабанчик», см. также прим. к II, 599.

Сюжетный план. В два часа ночи герои достигают жилища Блума и, преодолев затруднение обесключенности, проникают туда. Хозяин и гость пьют какао. Их беседа, как сообщает автор, стала неизмеримо содержательней, чем в «Приюте извозчика». Оказывается, еще по дороге они успели обсудить внушительный список тем, причем Стивен даже раскрыл Блуму свое кредо художника, «мнение об утверждении человеческого духа в литературе». За какао они добавили к списку еще немало важных вещей, включая самое капитальное обсуждение параллели между Ирландией и Израилем – в их языке и письменности, истории и народных обычаях. Они рассказывали друг другу разные случаи и пели друг другу песни. Они также договорились на будущее о разнообразных совместных предприятиях и «интеллектуальных диалогах». Как понимать сей рассказ о столь глубоком и обширном общении? Увы, только не буквально! Во всем многоголосии «Улисса» нет голоса, который говорил бы правду, всю правду и только правду, и повествователь «Итаки» не исключение: к примеру, подбивая Блумов бюджет, он утаивает из него траты в веселом доме. Так и с общением: оно представлено фантастически раздутым, и разве малость ближе к реальности, чем рассказ Блума в «Цирцее», как он заболтался с королевским астрономом на узком приеме у вице-короля. Факты же таковы, что Стивен выпил у Блума в доме чашку какао, пописал в садике и отбыл в неизвестном направлении. Соединение «отца» и «сына» не состоялось, и то, что меж ними произошло, лучше всего можно обозначить словом Анны Ахматовой: невстреча. Две линии, сойдясь, снова разошлись. Ирреальность общения и собеседования героев свидетельствуется еще и тем, что оно не оставляет следов. Важное событие, напряженный разговор всегда обладают последействием, мы продолжаем думать о них. Но после ухода гостя ни сам он, ни встреча с ним, ни беседа ни разу не промелькнули в мыслях хозяина. Хотя он перебирает и оценивает свой день, «разлагает его на элементы» (см. Тем. план), но в возникающей у него картине дня, его событий и неудач, Стивена вообще нет.

Между тем мир Блума – состояние его дел, его планы, прожекты, интересы – подробно и методично развертывается перед нами. Многое уже знакомо: как и в «Цирцее», автор производит полный осмотр героя, только в другой форме, теперь мы видим не «театр личности», а ее аналитическое разложение. Подводится итог дня, и мы обнаруживаем, что ничего, в сущности, не произошло – никаких перемен, кроме перестановки мебели. День как день. Даже измена Молли, пружина романа и постоянный источник болезненного драматизма, в конечном счете лишается своего жала: действием спасительных качеств Блума, «отрешенности и невозмутимости», она встраивается в некий природный порядок, представляется лишь одним из длинного ряда событий. Все встает на свои места – и Блум ложится на свое место, не убитой жертвой к постылой изменнице, а с прежними неиссякшими чувствами тепла, восхищенья, вожделенья. И это торжество тепла и связи двух людей в печальном, хладном и смешном мире – истинный финал романа.

Реальный план. Мы уже говорили, обсуждая «Калипсо», что жилье Блума, дом 7 по Экклс-стрит, – это дом Джона Берна, близкого друга студенческих лет, одного из героев «Портрета художника». В первый из трех своих кратких приездов на родину, в сентябре 1909 г., Джойс провел с Берном прощальный вечер. Друзья предприняли долгую прогулку по городу, взвесились на уличных весах и, вернувшись поздней ночью к дому Берна, обнаружили, что хозяин позабыл ключ. Берн перебрался через ограду, вошел в дом через заднюю дверь и впустил ожидавшего на улице Джойса. Эту сцену художник решил воскресить в романе с абсолютной точностью. Он дал Блуму рост и вес Берна; затем усомнился, может ли его герой, не столь спортивный, как Берн, проделать нужное упражнение, и уже в последние дни работы спешно писал в Дублин с просьбой проверить, может ли человек среднего физического развития перелезть через ограду дома 7 по Экклс-стрит и спрыгнуть внутрь невредимо. Из подобных деталей и состоит жизненный фон «Итаки», ибо весь этот эпизод есть, собственно, разложение существования на детали с последующим каталогом их. Мелочи обстановки, домашние привычки Блума нередко взяты из быта самого Джойса. Маленький конус для ароматических курений стоял в его триестской квартире; сионистский гимн «Хатиква» был в его репертуаре певца; в пору бедности, имея только одну небольшую кровать, они с Норой спали на ней «валетом»: лицо одного – к ногам другого… подобных мелочей много, и незачем перечислять их.

Гомеров план. Несмотря на обычную порцию внешнегомеровых деталей (Блум проникает в свой дом «тактическим маневром», стукается о переставленную без него мебель, как Одиссей получает удар скамейкой…), – возвращение Блума мало напоминает возвращение Одиссея. Целых 6 песен поэмы (XVII–XXII) посвящены водворению царя Итаки в своем доме. Улисс сносит многие оскорбления, тайно, сообща с Телемаком подготавливает кровавую расправу и совершает ее. Последнее не устраивало Джойса больше всего, тут был единственный пункт, где он прямо заявлял о своем неприятии Гомера. Все прежние отклонения от поэмы, даже диаметральные, как неверность Пенелопы, отнюдь не значили принципиального несогласия с нею; но Песнь XXII с ее потоками крови, жестокими казнями и пытками художник, питавший органическое отвращение к физическому насилию, был просто неспособен переварить. Очень возможно, менструальная кровь Молли в эп. 18 – пародийная параллель крови женихов у Гомера. «Избиение женихов всегда мне казалось чем-то неулиссовым», – говорил он (между тем сцена избиения – древнейшая в «Одиссее»!). В итоге Гомеров план Блумова возвращения держится на следующем соответствии: лук Одиссея – разум. Стоило, право, писать роман века ради сей гимназической аллегории. Далее добавляется: Эвримах – Бойлан. (Эвримах – самый близкий к успеху из женихов: Пенелопу «отец уж и братья вступить побуждают в брак в Эвримахом; числом и богатством подарков он прочих всех женихов превзошел» (XV, 16–18). Хотя, с другой стороны, он, в отличие от Антиноя, не попал в Улисса, бросив в него скамейкой (XVIII, 394–397), а перед побоищем он кается, просит прощения и пощады (XXII, 44–59).) И наконец, последнее, что говорит нам схема Джойса: женихи – колебания, нравственные сомнения, угрызения совести (scruples – довольно сложно переводимое слово). Тут все сомнительно. Отчего стрелы разума убивают таких «женихов»? И уж заведомо у Молли – Пенелопы их меньше, чем у кого-либо! Как видим – порядком надуманный, вымученный набор; и это показывает, что к концу романа подгонка под «Одиссею» постепенно начала превращаться для художника в формальную обузу (не считая, конечно, главных и закрепленных изначально соответствий).