Читать онлайн «Красные дни. Роман-хроника в 2-х книгах. Книга первая». Страница 87

Миронов поехал догонять обозы и штаб с Илларионом Сдобновым, торопил коня по дорожной обочине, минуя отставшие повозки и пеше бредущих жителей. Радовало, что большая масса людей уходила с красными, пожалуй что большая часть станиц и хуторов. Но все же картина всеобщего бегства была, конечно, унылой и горькой. По хмурым и усталым лицам можно было судить, что весь этот народ пал духом. Видя Миронова, многие отводили глаза, а другие начинали громко перекликаться, чтобы непременно слышал командующий:

— Вот она, силушка-то! Прет и прет, окаянный, и конца ему нет!

— Довоевались! А еще митинговали, что на Дону станем стеной!

— За гриву надо было держаться, не за хвост!

— А многие так и не поехали, чего, бают, ноги зря бить...

На спуске в балочку, под низкорослой, изверченной ветрами яблоней-кислицей сидел приотставший хмурый солдат и, упираясь подбородком в колени, прикручивал телеграфным проводом отвалившуюся подметку. Большой ботинок, с давних пор просящий каши, знакомые губы солдата, обметанные вечной, неизлечимой простудой, и валявшийся в сторонке инвалидный костыль заставили Миронова придержать коня.

— Кажись, товарищ Скобиненко? — окликнул он солдата, занятого своим делом и потому не обратившего вроде внимания на командира. — Как жизнь молодая? Неужель с самой весны не было случая башмак подбить? Из какого вы эскадрона?

Солдат ощерил рот в довольной усмешке. Приятно было ему, что такой большой командир по какой-то непостижимой случайности запомнил его фамилию с первой недолгой встречи в Усть-Медведицкой.

— Подбивал!.. — сказал он, занимаясь своим делом. И не спешил подниматься перед командиром, поскольку рядом валялся костыль, в корне отметавший всякие военные уставы. — Подбивал, товарищ Миронов, токо тогда была правая подметка!

— Они у тебя вроде фракции: правая и левая, и поочередно отваливаются... Теперь, значит, левая подвела?

— Точно так...

Миронов помолчал, чувствуя, как конь его тяжело переводит боками после машистого бега. То же самое чувство усталости испытывал, вероятно, и красноармеец Скобиненко, раз не хотел отвечать на вопросы.

— Коммуну-то в Себровке удалось упразднить до подхода кадетов?

Скобиненко поднялся наконец в рост, сказал с каким-то подчеркнутым равнодушием:

— Да мне теперь, откровенно, товарищ Миронов, это... один хрен: коммуна — не коммуна... Живут и там тожа, хлеб едят, в общем...

Скобиненко показалось, что он плохо обвязал башмак проводом. Склонился и начал затягивать туже, запутал узелок хитрее и концы провода подогнул, чтобы нечаянно не повредить ногу. Когда распрямился, сухое мосластое лицо его ничего не выражало, кроме скуки.

— Ну-ну, — как-то странно, с обидой хмыкнул Миронов и едва заметно шевельнул каблуком коня. Конь стронулся с места без большой охоты. — Жалко, что все так легко у нас в голове меняется, солдат...

И поскакал по обожженной солнцем обочине, помахивая плетью, минуя пешие колонны и редкие, приотставшие повозки беженцев.

«Сидит-то как! Сидит, проклятый, царем на престоле, плечами на скаку не дрогнет, гордый как черт!» — смотрел Скобиненко вслед недовольному командиру и откровенно злился. Безотчетно, тупо, мстительно, потому что каким-то краем души подозревал Миронова в непонятной хитрости с этими коммунами.

Мнение у Скобиненко изменилось еще с весны. Переменилось сразу же, как только доставил он записку земельного комиссара Миронова в ревком самому Федорцову, для уполномоченного Гроднера. Федорцов прочитал записку и аж просиял от удовольствия. « Ну, — говорит, — Скобиненко, цены тебе нет! Ты, бедовая голова, и понять даже не можешь, какую важную услугу оказал мне, ревкому и даже всей Советской власти!» Так и сказал. А потом начал переубеждать его: «Коммуна — это дело такое, что спешить с выводами не надо, Скобиненко. Я вот счас иную записку тебе состряпаю в Себровку, а тогда и поглядим. Я тебя порекомендую туда на должность, понял? Грамота небольшая, говоришь? А не надо большой грамоты, я тя порекомендую, скажем, пожарником. Что это такое? Да ничего особого, будешь дежурить, спокойно наблюдать за порядком. Чтоб какой огонек не загорелся! И паек на общих основаниях, лады?»

А кто бы отказался?

Это очень интересная жизнь замышлялась у них, когда можно но одной рекомендации, малой записочке от Федорцова, цельное лото пролежать в холодке, в картишки шпилить, анекдоты травить и паек рабочий получать, будто ты самый необходимый гвоздь в этом решето! Но если в корень, то там все были на должностях. Рядовых никого не было, все указывали и руководили один другим... На мужицкий взгляд, во всем этом крылась, конечно, одна погибель, но, с другой стороны, почему я-то должен от этого уклоняться, если дана рекомендация и можно отдохнуть душой и телом какое-то время?

А Миронов, похоже, против этого. Не хочет он дать никакого отдыха такому бедному человеку, как Скобиненко. И это еще надо раздумать, понять, почему он так поступает... Бывший офицер, собака. Чего иного и ждать.

Скобиненко поиграл желваками на скулах и захромал к повозке, проезжавшей мимо. Кинул на воз тяжелую винтовку и пошел рядом, придерживаясь за наклеску. Сплевывал горькую пыль дороги и все смотрел на мелькавшую впереди кожаную фуражку Миронова.

Солнце взошло выше и пекло немилосердно, до одури.

ДОКУМЕНТЫ

Телеграмма. Военная, вне очереди

Царицын. Военный совет

Комиссару Минину, начштаб Носовичу

2 августа

30 июля, чтобы избежать окружения себя с юга и севера, отошел на восток в полном порядке... Все орудия и пулеметы целы. Занял позицию в селах Покровской волости на границе Донской [и] Саратовской.

Чтобы вести борьбу с Красновым, необходима армия не из добровольцев, а из мобилизованных, где скорее создается революционная дисциплина. Волости принимают охотно мобилизацию, необходимо быстрое вооружение, создание единого фронта... Необходимо устранить с Дона все, что мешало правильной борьбе с кадетами, разжигало среди темной массы ненависть своим поведением, а в грозную минуту разбежалось в панике...

Медлить нельзя. Мне необходимы: броневой автомобиль, аэроплан, шестидюймовые орудия, не менее двадцати пулеметов. „

28 июля у Себряково был выдержан сильный бои. Противник понес большие потери.

Комфронтом Миронов[39].

Потеря железной дороги на всем протяжении от пригородов Царицына до Воронежской области — и притом до некоторой степени неожиданная — заставила Сталина и Военный совет детально разобраться в роли тех и других частей и штабов в этот период, утечки из них информации и т. д. Открылись странные вощи. Так, докладная Миронова от 2 августа почему-то «залежалась» в штабе у Носовича, зато он дал личную информацию на Военном совете о полном разгроме этих частей под Себряково. («Миронов? Так это же казачий атаман с замашками степного владыки! Казачья вольница, угрожающая соединиться с белоказаками Краснова!..») На основании этого Сталин 4 августа информировал СНК и Ленина именно в этом смысле: «Наступление повели на Калач и юг, в сторону Тихорецкой... в надежде, что северные участки (Миронов, Киквидзе, Сивере, Поворино) обеспечены от разгрома. Между тем оказалось, что эти участки наиболее слабы. Неблагоприятную обстановку следует объяснить... казачьим составом войск Миронова (части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести борьбу с казачьей контрреволюцией). Миронов трижды был окружен казаками, ибо они знали всю подноготную мироновского участка и, естественно, разбили его наголову». Но скоро обнаружилась ложность доклада Носовича, а с другой стороны, и наступление на юг, в сторону Тихорецкой, было предано и провалено. Жаловался и Киквидзе на прямую измену в штабе Царицына. Причина крылась, очевидно, не «в казачьем составе войск»...

Сталин не прощал, когда его вводили в заблуждение. За путаницу в работе и утечку штабных секретов по его настоянию были арестованы военспецы Носовнч и Ковалевский, началось следствие. Но Троцкий усмотрел в действиях Сталина самочинность и подрыв идеи использования военных специалистов в Красной Армии. Идея, сама по себе насущная и верная, тут же превращалась в некую догму…

В середине августа к Сталину пришел начальник Царицынской ЧК Червяков и принес письменное распоряжение наркомвоена Троцкого о немедленном освобождении из-под стражи Носовича и Ковалевского. Сталин посмотрел на бумажку, подымил трубкой в раздумье, написал на ней размашисто: «Не принимать во внимание» и уехал с Ворошиловым в 1-ю Донскую дивизию Шевкоплясова, к Зимовникам.

Троцкий самолично прибыл в Царицын. С этого дня в помещении штаба СКВО, на Московской улице, 12, по всем трем этажам уже не ходили, а бегали. Большое начальство, вроде Минина и Ковалева, мрачно отмалчивалось, малое, как всегда в подобных случаях, трепетало и «рыло землю». В самом начале, впрочем, у наркома произошла стычка с Ковалевым.