Читать онлайн «Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2». Страница 61

После позорного поражения на поле Ватерлоо Наполеон вернулся в Мальмезон, где было теперь совсем пусто. Жозефина умерла всего за год до этого, простудившись на прогулке с русским красавцем-императором, строившим куры ее дочке. Наполеон провел здесь несколько дней перед своей высылкой на Святую Елену. Наивно было бы думать, что он что-нибудь понял за эти дни или в чем-нибудь раскаялся. Вероятно, он просто перебирал в уме новые хитроумные комбинации и анализировал недостатки старых. Он ведь был шахматист, мастер комбинаций. Точь-в-точь как другой малорослый шахматист-комбинатор по кличке Ленин…

ЕСЛИ СМОТРЕТЬ НА ЧУДНЫЙ ЗАМОК МАЛЬМЕЗОН ИЗ САДА, УВИДИШЬ ЕГО ЗЫБКОЕ ОТРАЖЕНИЕ В ПРУДУ…

Обойдя оба замка Рюёй-Мальмезона, под завязку забитые сувенирами славы и тщеславия, человек, не взращенный в безудержном благоговении перед властью, не обнаружит в маленьком большом человеке ни знаков подлинного величия, ни признаков человечности.

Зато, когда остановишься перед портретом Жозефины работы Прюдона, приходит мысль, что Жозефина – это, пожалуй, другое дело. Портрет трогательный. Невольно вспоминается, что уроженка экзотической Мартиники мирно доживала свой женский век в пригородном замке Мальмезон, издали наблюдая за шедшей на убыль бурной карьерой своего второго бывшего мужа… А 30 марта 1814 года войска союзников, ведомые русским императором Александром I, победоносно вступили в Париж и отслужили трогательную пасхальную службу на площади Согласия… Святая неделя подошла к концу, и, движимый умиленным всепрощением, весенними запахами парижских садов и простым человеческим любопытством, русский император решил навестить обеих скучающих жен прощенного им врага.

Жозефине было в то время уже пятьдесят, но она еще умела быть вполне обольстительной, и она очень постаралась таковой быть. К тому же она смогла оценить и мужскую красоту гостя, и его любезность, и благородство его жеста. Весело щебеча, она под руку с русским императором гуляла по мальмезонскому парку, и тут, в самый разгар прогулки, русского гостя ждал второй приятный сюрприз: явилась дочь Жозефины от первого брака (или вне первого брака), любимица ее второго мужа, бывшая по собственному мужу (с которым она только что затеяла развод) королевой Голландии, Пармы, Плезанса, а может, и еще чего-то там, в общем, королева Гортензия. Она была в расцвете своих тридцати, в блеске, как выражаются писатели-женолюбы, своей красоты (которую писатели-скептики характеризуют чаще всего лишь как национальную живость лица, при которой трудно разглядеть огорчительную нерегулярность его черт). Гортензия, по ее кокетливому свидетельству, и сама не заметила, как они остались наедине с русским императором. Позднее она так вспоминала об этом в своих мемуарах:

«…было трудно начать разговор… в присутствии завоевателя моей страны… К счастью, эта неловкость длилась недолго… Он уехал, и мать выбранила меня за мою холодность».

Но русский император не заставил себя ждать долго: он вернулся очень скоро в этот прекрасный весенний Мальмезон, а потом приезжал туда снова и снова, и один, и с прусским королем, и с великими князьями Константином Павловичем и Михаилом Павловичем, и с будущим императором Николаем Павловичем. Визиты императора в Мальмезон участились…

«Он много времени проводил со мной, – вспоминает королева Гортензия, – и ласкал моих детей, подолгу держал их на коленях… Он приезжал часто, и, кажется, ему было с нами приятно. Я же могла судить о благородстве его манер и тонкости его чувств… Так что я отказалась от прежней своей сдержанности и дала себе больше воли…»

Что это означало в реальности, мы с вами можем только гадать, ибо наш надежнейший источник, призванный следить за всеми шалостями императора (и за ними неукоснительно следивший), префект парижской полиции в данном случае сообщает только, что русский император проводил с этими дамами большинство своих вечеров, что они музицировали вместе и что императору в Мальмезоне нравилось больше, чем где бы то ни было.

«Однажды он сказал моей матери, – вспоминает королева Гортензия, – что если б он думал только о своем благе, то предложил бы нам дворец в России, да только мы не найдем там такой красоты, как в Мальмезоне, и мое хрупкое здоровье не перенесет суровости тамошнего климата».

Ах, климат, ах, судьба: для ее матери, хрупкой уроженки Мартиники, и французская весна оказалась в тот год слишком суровой…

Как-то майским вечером они все трое – Жозефина, Александр и Гортензия – гуляли по огромному парку близ замка Гортензии Сен-Лё. Жозефина весело опиралась на руку последнего в своей жизни кавалера.

2 июня после войскового смотра в Пантене император прощался с Гортензией в замке Сен-Лё перед отплытием в Лондон. Он провел в замке две ночи… Гортензия пишет, что брат разрешил ей по этому поводу снять траур. Других подробностей она не сообщает. Впрочем, рассказывают, что благородный император ценил и платонические романы тоже.

Уезжая из Парижа, император забыл в Елисейском дворце подушечку, а на ней – альбом с романсами, сочиненными прекрасной королевой Гортензией. Предусмотрительные слуги спрятали их до возвращения императора. По возвращении он даже не взглянул на них, ибо непредусмотрительная Гортензия вела себя в его отсутствие лояльно по отношению к вдруг сбежавшему с Эльбы и объявившемуся в Париже бывшему свекру, а стало быть, нелояльно по отношению к Александру…

Ее длиннейшее оправдательное письмо Александру, оставшееся среди бумаг Нессельроде, император, вероятно, даже и не стал читать. Да и вообще, так много воды утекло с июня 1814-го до июня 1815-го…

Это был трудный год для императора: Венский конгресс, интриги бывших союзников, тяготы дипломатии, возвращение Наполеона с Эльбы, восторженный прием, оказанный беглецу все той же толпой в Париже, попытки Наполеона договориться с Александром, раскрыв ему антирусский сговор его союзников… Тайная полиция, на сей раз венская, от которой ведь ничто не скрыто, говорит также о новых увлечениях императора: Вильгельмина де Саган, вдова героя княгиня Багратион, принцесса Лихтенштейн…

При этом – смутное сердце, поиски путей, попытки разгадать Промысл Божий… Воистину тяжкий год вдали от России, от духовных наставников – Голицына и Кошелева, от верного «дядьки» Аракчеева… Новый король Людовик XVIII выселил Гортензию из Сен-Лё и вернул замок герцогу Бурбонскому, принцу Конде, который кончил свои дни в 1830 году при весьма загадочных обстоятельствах. Его нашли повешенным в его комнате в замке. Объявлено было, что он повесился на своем платке, привязанном к оконному шпингалету. Так как одна рука у этого весьма пожилого господина была парализована, не слишком понятно было, как он осуществил всю эту операцию. Так что ходили упорные слухи, что принц был убит. Да и произнесенная над гробом фраза его духовника о том, что «принц в смерти своей не согрешил против Господа», смутила многих… Второй замок Сен-Лё был снесен, но на нынешней замковой улице Сен-Лё всякий прохожий может увидеть крест – на том месте, где повесился (или был повешен) последний принц Конде.

В 1851 году по приказанию будущего императора Наполеона III (того самого прелестного сыночка Гортензии, которого ласкал в детстве русский император) была построена в городке церковь Сен-Лё-э-Сен-Жиль, под алтарем которой погребены бывший муж королевы Гортензии и два его сына.

Спальный городок Ле-Везине Скульптор Бурдель • Александр Казем-Бек

Городок Ле-Везине не может похвастать столь же почтенной историей, как большинство других дачных или так называемых спальных городков под Парижем. Каких-нибудь полтораста лет назад на этом месте был лишь заболоченный лес в излучине реки Аржантёй. Он был частью леса Ивлин, где трубили некогда рога королевской охоты. Ну а в последней четверти XIX века и здесь началось строительство. Осушенный лес пронзили широкие парковые аллеи, окаймленные рядами роскошных вилл. Позднее обитатели их как могли сопротивлялись индустриализации местечка, но все же кое-какие предприятия открылись, по мелочи. Однако на месте – и роскошный парк, и аллеи, и старинные виллы, и всякие воспоминания…

В одной из вилл на авеню Клемансо жил и умер знаменитый скульптор Бурдель, и виллу эту сразу узнаешь, потому что подручный Бурделя месье Рюдье щедро заставил все вокруг собственными отливками бурделевских статуй. Есть в Ле-Везине и церковь времен первой застройки городка, строение стиля как бы готического, но зато с росписями знаменитого Мориса Дени. Да и на виллах этих обитали всякие вполне заметные люди. К примеру, дом № 22 на улице имени Горация Верне и вовсе снимал одно время весьма известный в русской эмигрантской колонии господин, или, если угодно, товарищ. Он был среди русских более знаменит, чем сам Гораций Верне, который был художник, сын художника и внук художника, потому что художники из рода Верне только изображали исторические события на своих полотнах, а молодой русский господин, снимавший в 1929–1932 годах дом 22 на Горация Верне, а потом в том же Везине и другой дом, чуть подальше, он сам собирался творить историю, надеялся возглавлять правительства, Верховные Советы и кабинеты, быть гофмейстером и канцлером, мечтал о лаврах Муссолини и Гитлера и даже кое-чего достиг на этом пути: он возглавил партию, где восторженные партийцы именовали его не иначе как Вождь или Глава, то есть что-то вроде фюрера или дуче. В других странах он был бы Кондукатор, Баши, Паша или просто Любимый Вождь Народов, но во Франции он пока по молодости лет звался просто Вождь и Глава. По рождению звали его Александр Львович Казем-Бек, был он из русских служилых дворян какого-то иранского корня. Александр Казем-Бек создал в эмиграции «Союз младороссов», объединивший группы монархической, «национально мыслящей» русской молодежи, и на объединительном конгрессе 1923 года в Мюнхене он избран был председателем нового союза. Этот его союз, позднее переименованный в «младоросскую партию», был монархическим и легитимистским, то есть выступал за «легитимного» (законного) наследника русского трона, великого князя Кирилла Владимировича Романова, который в 1926 году объявил себя русским императором в изгнании. Казем-Бек сумел выдвинуться на первое место среди монархических групп и партий, окружавших эмигрантского императора и обивавших пороги его бретонской дачи. Казем-Бек был способный оратор, умелый полемист, энергичный организатор, ловец душ и шармер. Его шарму поддавались и мужчины и женщины, но женщины, пожалуй, с большим пылом и последовательностью. Так произошло и в бретонском поместье зарубежного русского императора Кирилла Владимировича, в котором наибольшую поддержку Казем-Бек получал даже не от «императора», а от «императрицы» Виктории. Как почти все русские императрицы, начиная с петровских времен, она была немка и особую нежность испытывала к Германии, а с 33-го года – к Германии Гитлера. Так что и Казем-Беку приходилось подстраиваться, хотя ему как будто больше нравился Муссолини (к тому же Гитлер его обидел, никак не выделив из числа русских фашистов).