Читать онлайн «Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859, 1860 годах.». Страница 149

Бразилия восстала как один человек для завоевания своей независимости и для отделения себя от метрополии. Дон-Педро, 7 сентября 1821 года, торжественно объявил независимость Бразилии, a она признала его в свою очередь императором; немедленно созвано было собрание, чтобы дать новой империи конституцию.

Между людьми, принимавшими главнейшее участие в движении, особенно выделялись три брата Андрада, бывшие представителями Бразилиа в Лиссабоне. Энергия, с которого они там защищали права Бразилиа, придала ним большую популярность.

Возвратясь в отечество, они сделались поборниками независимости и начали упорную борьбу с португальскою партиею. Скорое решение дона-Педро дало движению, вызванному братьями Андрада, и главу, и самое верное ручательство за успех, Провозглашенный императором, дон-Дедро назначил братьев Андрада своими министрами.

Последователи смелых теорий, пущенных французскою революциею в ход, но избалованные успехами и любовью народа, братья Андрады было неуступчивы, слишком решительны, и тщеславие их не выдерживало ни малейшего противоречия.

При таких свойствах, Андрады не могли долго ужиться с императором. Предоставляя подробности дел своим министрам, дон-Педро замышлял великие начинания, но Андрады затемняли его. Согласие было нарушено, и дон-Педро отпустил своих министров, доказав им, что он может обойтись и без них. Между тем, они заседали в собрании, созванном для начертания конституции. Их талант и популярность давали им преимущества над всеми, и они естественно должны были стать главами оппозиционной партии. С этих пор начинается разлад между императором и собранием. Андрады поддерживали волнение в стране, разжигая ненависть к португальцам. В этих обстоятельствах дон-Педро принял решительные меры: он окружил войсками собрание, запечатал двери и в то же время декретом объявил народу, что собрание распущено, и что будет созвано другое, которое даст народу самые верные и лучшие ручательства своей независимости. Он, однако, не сдержал своего обещания: собрание не собралось, a конституция была составлена им самим, при помощи его министров. Она была объявлена 25 марта 1824 года, при клятве императора сохранять ее, и существует до сих пор. После многих войн, Португалия признала независимость Бразилии, 29 августа 1825 года, трактатом, заключенным в Лиссабоне, при посредничестве Англии.

Вместо того, чтобы заняться окончательным усмирением волновавшихся умов, дон-Педро вступил в войну с Монтевидео, продолжавшуюся два года без всякого успеха. Для неё сделан был огромный долг, и бывшая популярность императора уменьшалась с каждым днем.

Конституция, данная доном-Педро, основана на либеральных и демократических началах. Император откладывал, насколько мог, сознание камер; но пришло время, когда долее отлагать стало невозможным, и в 1827 году первое законодательное собрание было, наконец, созвано, a с ним явились представители всех возможных партий и революционных начал. С этого времени началась борьба, окончившаяся только с царствованием дона-Педро. Он не хотел уступить, поддерживал португальскую партию и, наконец, отказался от престола в пользу своего сына (7 апреля 1831 года) и удалился в Европу, назначив опекуном сына (дона-Педро II-го) своего старого министра, сделавшегося потом его сильнейшим противником, Жозе Бонифацио д’Андрада. Либеральная партия торжествовала; но замечательно то, что не было ни одной попытки изменить монархическую форму правления… Однако, имя Иоанна VI, начертанное на обелиске публичного сада, завело меня слишком далеко и совершенно в сторону.

Из сада мы пошли за город. Окрестные виды много напоминали Сингапур, но уже в нас самих была большая перемена. Там мы, еще не утомленные разнообразными красотами тропической природы, смотрели на все с увлечением, с восхищением, старались запомнить всякий холмик, украшенный пальмами, или тростниковую хижину, скрывающуюся между листьями банана; там мы засматривались на блестящую листву мангу и мускатного дерева, в зелени которых мелькала красная черепичная крыша какого-нибудь бедного домика; от нашего жадного внимания не ускользало ничто. Но теперь мы были утомлены и пресыщены. Холмообразная местность, окружающая Бахию, не уступает в красоте окрестностям Сингапура; живописные домики, разбросанные там и сям, полуразвалившиеся ограды, прикрытые цветами вьющимися растениями, заманчивые тропинки, исчезающие в чаще густой и блестящей зелени; но расстилавшаяся перед нашими глазами прекрасная панорама находила в нас самых неблагодарных зрителей… Промелькнет с одного кустика на другой колибри, и на нее мы обращали столько же внимания, сколько в России на воробья, чиликающего на плетне.

Порядочно утомившись, мы возвратились к городу. осмотрев по дороге кладбище, полное мраморными саркофагами, надгробными фигурами, фарфоровыми вазами, кипарисами и цветами. Здесь богатству и роскоши памятников странно противоречила бедность часовни… Нам попались только одни носилки; надо было достать другие, но на широкой площади не было их видно. Мимикою объяснили мы неграм, что нельзя же одному сидеть в носилках, a другому идти пешком. Негр, у которого черная физиономия напоминала образованием своей челюсти и зубов дикую кошку, замахал руками и закричал громким, каким-то потрясающим голосом: «Эбе, эбе, эбе», что, вероятно, имело магическую силу, потому что ему откликнулось сейчас же, где-то издали, другое «эбе», и показались носилки, которые два негра на рысях несли к нам. Нас пронесли чрез весь верхний город; мы которых были прехорошенькие фонтаны, мраморные и бронзовые, с различными фигурами, с тритонами, раковинами, музами, решетками и т. п. Странно, что в таком городе, как Бахия, где, как кажется, уже давно не строили никаких монументальных зданий и довольствуются стариною, впрочем, очень живописною, обратили особенное внимание на щегольство фонтанами. В Рио-Жанейро нет ни одного такого красивого фонтана, как на площадях Бахии.

На другой день мы послали нанять экипаж, a сами уселись у окна довольно чистенькой гостиницы, кажется, самой лучшей в Бахии. Минут через двадцать подъехала щегольская коляска четверней, в шорах, с ливрейным лакеем и ливрейным негром-кучером, хлопавшим длинным бичом. В коляске сидел какой-то седовласый старец. «Верно какое-нибудь важное лицо!» подумали мы по русской привычке, но седовласый старец оказался содержателем конюшен; a ливрейным лакей, негр и четверня — все это предоставлялось нам в полное распоряжение до 4 часов, за 35,000 рейсов, или 17 с полов. долларов. Кучер-негр искусно вез нас по узеньким закоулкам нижнего города, с беспрестанными поворотами; лошади скакали в галоп, коляска была покойна и бич щелкал чуть не с музыкальностью. Некоторые улицы были так узки, что встречавшиеся негры должны были прятаться за двери в ниши, чтобы пропустить нас. Мы ехали к Бомфину, той белой церкви, которая видима была с рейда на оконечности зеленевшего мыса. Нижний город вытянулся под конец в одну улицу, с маленькими домиками с одной стороны и морем с другой. Над бедными домиками высились скалы, тоже застроенные всюду, где только можно было поместиться; туда вели тропинки и ступеньки лестниц украшенных зеленью, которая пробивается везде. Между городом и мысом шло предместье, где было много дач, напоминавших рио-жанейрские; дальше пошли сады, потом совсем необработанные пространства с купами пальм, рощами мангу, на которых зрел них сочный плод, очень ароматический и вкусный, но ешь его с недоверием, так же как и превосходные апельсины без семечек. В Бахии с досадой смотришь на кучи нагроможденных друг на друга корзинок с разными плодами. Чтобы сесть спокойно апельсин или мангу надо пойти в гостиницу, спросить кусок бифштексу, съесть его, запить стаканом красного вина, потом уже приниматься за апельсин, который снова надобно залить рюмкою коньяку и чашкою крепкого кофе. Только совершив всю эту сложную операцию, собственно для апельсина или мангу, не боишься схватить какую-нибудь желтую лихорадку или дизентерию.