Читать онлайн «Праздник заклятий. Размышления о мезоамериканской цивилизации». Страница 38

Я хочу поговорить о Дсибильнокаке, эта легенда об укромном месте, где пишут ночами, кажется мне прекрасной. Прекрасный, как затемненная комната, приют, лучше которого не сыщешь, здесь можно забыть о внешнем мире и одиноким странником войти в царство знаков, не важно, высеченных в камне, нарисованных на сложенных гармошкой листах бумаги или убористо набранных на книжных страницах без картинок, которые медленно переворачиваешь в ночной тиши. Писать по ночам, читать по ночам — невероятнейшее и притом самое легкое из путешествий. Время движется вспять, потягивается, оглядывается, лишь изредка прерываемое ударом колокола, донесшимся с башни, затерянной где-то там, по ту сторону всех эспланад и авеню, или шелестом ветра в неведомой листве, которая тотчас умолкает, подобно ветвям и лианам вокруг старого храма майя.

Читать по ночам, писать по ночам… Мне запомнился маленький мальчик из племени эмбера, живший в селении Наранхал, на берегу Рио-Тукезы в лесах панамского Дарьена. Сидя на корточках на дощатом полу хижины при свете маленькой лампы, где фитилем служил кусок витой веревки, плавающий в керосине на дне консервной банки, парень читал. Все книги, какие только можно было найти в том затерянном краю: брошюрки по истории, географический очерк, может, какой-нибудь давно вышедший из моды роман… Вокруг пламени лампы танцевала мошкара. В углу кто-то спал, уронив голову на радиоприемник, без умолку передающий афро-кубинские мелодии. Женщины возвращались с реки, слышались крики, детский смех… А мальчик продолжал читать, все в той же позе, чуть склонив голову, придвинувшись как можно ближе к свету — так, должно быть, сидел ученик Ицамны в не ведомом никому ночном храме.

Этот образ воодушевляет меня. Здесь нет ничего от легенды, и я не знаю, кем стал тот индейский мальчик. Но мне отрадно вспоминать его серьезное лицо, воздушную легкость позы, книгу в детских руках, склоненную голову. Как далеко он был тогда от всех прочих, уносимый рекой своего воображения! Может статься, он и мне помог яснее вспомнить пору, когда я сам в ночной тишине проникал в таинственный книжный мир: Николас Никльби, Ласарильо с Тормеса, Дэвид Бэлфур, «Без семьи»… Благодаря этому мальчишке я, кажется, стал лучше понимать, что связывает меня доныне с далекими ночами, проведенными без сна, когда тишину нарушало лишь шуршание слов, а стенные часы звонили слишком часто. Они во веки веков одни и те же, эти ночи за чтением или письмом, мальчик-эмбера в хижине на берегу Тукезы и старый писец-майя в покинутом храме посреди опаленного зноем леса — один и тот же человек. И в то мгновение, когда слова начинают свой полуночный танец на книжной странице, каждый мальчик, девочка или взрослый — оттуда либо отсюда, с берегов Марны или с панамской реки — в свой черед вступает под своды храма Дсибильнокак, туда, где совсем рядом бьется живое сердце бога Ицамны.

Мало найдется книг, настолько правдивых и так волнующих душу, как та, что посвящена Ригоберте Менчу[51], молодой индеанке из народности майя-киче, живущей на северо-западе Гватемалы. Автор говорит с нами спокойным, уверенным голосом, рассказывая, какова сегодня жизнь в том провинциальном мире, какие беды угрожают ее народу. При всей своей простоте это повествование потрясает, как всякое искреннее свидетельство. Мы открываем для себя все ужасы гражданской войны, расовых преследований и колониалистского притеснения в том регионе, что в свое время породил одну из самых древних культур (именно там аббат Брассер де Бурбур в 1860 году обнаружил «Пополь-Вух» и «Рабиналь-ачи») и является одним из самых беспокойных мест на той земле, где еще живут предки первопоселенцев. Коренное население, разделенное многочисленностью своих наречий (в Гватемале индейцы представлены двадцатью двумя этническими группами, говорящими на двадцати трех языках), подвергается бесконечным унижениям и несправедливой эксплуатации: вчера еще его преследовали испанские завоеватели из окружения свирепого военного наместника Педро де Альварадо, нынче их место заняли «ладинос»: испаноязычные потомки индейцев, испанцев и афроамериканцев, составляющие основное население Латинской Америки. История Гватемалы глазами побежденных — это бесконечная череда притеснений, хроника медленного убийства, когда никто не приходит на помощь.

Сегодня в Гватемале, как на большинстве территорий, где сохранилось коренное население (то есть в бесплодных пустынях США или Мексики, малодоступных горах и лесах Центральной Америки и Бразилии, не говоря о регионах, где царит холод, где леса превращены в гнилостные болота и климат нездоров), война на уничтожение, похоже, вошла в свою заключительную фазу. В современном обществе государство — Минотавр, который становится все прожорливее, а индеец, не говорящий по-испански, — первая жертва, он всем мешает, его необходимо упразднить во что бы то ни стало. Обвиненные в неспособности к производительному труду и в лени, в сопротивлении разработке природных богатств (леса, месторождений минералов, нефти) и в том, что предпочитают природу урбанистической цивилизации, аборигены встречают лишь презрение со стороны тех, кто пользуется их рабочей силой, равнодушие среди прогрессистов, видящих в них только фанатиков, привязанных к былым суевериям, и мстительную агрессию армий тех государств, которые говорят с коренным населением только на языке репрессий.

Но перед нами не только история поражений и унижений, есть в ней место и сопротивлению: рассказ Ригоберты Менчу, молодой индеанки из народности майя-киче, отвечавшей на вопросы Элизабет Бургос во время многодневной беседы, записанной на пленку в Париже, — свидетельство силы древней культуры и благородства собственной борьбы Ригоберты. Причина трагедии ее народа — преступления, совершаемые вооруженной охраной крупных землевладельцев, устраняющей конкурентов — собственников меньшего калибра, и армией Карлоса Монте. Эти злодеяния показаны глазами невинных жертв, которым удалось выжить. Слушая спокойный, исполненный достоинства голос горянки, говорящей на своем родном языке, без пафоса и цветистых слов, мы вполне ощущаем всю безысходность происходящего. Вот, например, Ригоберта рассказывает о смерти своего юного брата Николаса на кофейной плантации: «Совсем ребенок. Он умер на рассвете. Мы не знали, что делать. Два соседа попробовали помочь моей матери, но они совсем не понимали, как надо с ним поступить. Где его похоронить и как. Тогда капрал (надсмотрщик на плантации) ей сказал, что она может похоронить моего братца прямо здесь, на хозяйской земле, только надо заплатить налог за то место, куда его зароют. Тут мама и говорит: «Но у меня нет с собой ни одного медяка», а тот ей в ответ: «Тогда нельзя, вы и так много должны: за лекарства, за то, за се. Тогда уносите ваш труп и убирайтесь! Пошла вон!» А затем она рассказывает о гибели другого своего брата, Патросинио, заживо сожженного после пыток в селении Чахул военными и «каибилами» (так называются в тех местах особые антипартизанские формирования, отличающиеся чрезвычайной жестокостью). И о матери, изнасилованной и замученной солдатами, оставившими тело без погребения, на потребу грифам и собакам. «Но тут надо попросить прощения у зверей, — поправляет себя Ригоберта, — мне кажется, они не были так злы, как эти армейские дикари».

История Ригоберты Менчу — свидетельство эксплуатации бедных в городах: тут, например, показано, как хозяйка обычно относится к индеанке-служанке, которая решила таким образом зарабатывать на жизнь, но тут выясняет, что для буржуа-«ладинос» индеанка «не заслуживает пищи, которая полагается собаке». Вот когда в душе рассказчицы просыпается сознание своих прав и решимость за них бороться: теперь она не просто одна из бедняков, она сопротивляется, идя по тропе, проложенной столькими невинными жертвами, среди которых — ее отец и мать, погибшие в борьбе с притеснителями своего народа.

Что тут особенно смущает разум и волнует сердце, так это смесь мягкости и готовности к насилию, ненависти к убийцам и стремления к счастью. Ведь рассказчица юна: «у нее открытая детская улыбка», говорит о ней Элизабет Бургос, представляя нам свою героиню. Но неожиданно оказывается: Ригоберта Менчу несет в себе некое древнее знание, ей ведомо, как мучают и убивают ее народ, вот почему бросаемый ею клич так мощен и уверен. С самых юных лет она познала несправедливость и оскорбления, видела гибель близких. Она поняла, что единственная надежда для тех, кого она любит, — в жертве ради того, чтобы однажды забрезжил иной мир, где старинная красота — дар от солнца, земли, воды и кукурузы, священных сущностей, что соединяют ее народ с Творцом — будет чудесно сохранена, раскроется и расцветет.

Такая книга в наши дни редкость, драгоценность, ведь поведанное в ней — больше, нежели простое свидетельство о нищете и смертях, обрушившихся сегодня на «национальные меньшинства» — народы, живущие в согласии с традициями прошлого. Ведя свой взволнованный рассказ о несправедливостях и войнах, бесхитростный голос Ригоберты Менчу обращается к каждому из нас с глубокой серьезностью человека, с малых лет познавшего несчастье, и здравомыслием, свойственным древним расам, чтобы приобщить нас к своей надежде, что есть где-то другой мир, что он возможен. Мир, «где не надо делать плохих поступков, ведь солнце светит для всех своих детей».