Читать онлайн «На рубеже двух эпох». Страница 72

И вдруг вижу: по улицам идут хотя и не очень стройно, но смело и весело большевики.

И страшно, и отрадно!.. После неистовства "щирых" они нам оказались избавителями. Недаром даже враг их, митрополит Антоний, за чаем среди архиереев и архимандритов при мне обмолвился крылатой фразой:

- Совсем была бы беда, да вот, слава Богу, большевички выручили!

Так и сказал: "большевички", а не большевики.

Несколько лет спустя мне пришлось читать документы, которые совершенно наглядно показывали, что за спиной "щирых" и Директории стояли австрийцы и немцы, выговаривавшие себе фактическое управление лишь под прикрытием "свободной Украины"... И все эти Грушевские и иные пошли на соглашение с врагами славянства, как идут еще и сейчас многие галичане и украинцы в Америке, давно и неисцельно возненавидевшие Москву и "москалей".

Но как думал украинский народ в своей массе, это еще никому не было ясно, хотя всякий говорил от его имени.

Когда большевики взяли власть в Киеве, их приход омрачился кровавым злодейством. Человека три в военной форме пришли в Киево-Печерскую лавру и потребовали митрополита Владимира будто бы в главный военный штаб. Митрополит понял, что пришел последний час его. Спокойно надел свою меховую рясу и клобук, вышел на монастырский двор, перекрестился на собор и тихо зашагал за, арестовавшими его. Келейнику не велел провожать его, и - увы всем нам! - ни мы, ни монахи, а их, может быть, было больше тысячи там, и пальцем не двинули, чтобы помочь архипастырю.

..И опять скажу (как и в истории с фон Бюнтингом в Твери): мы заслужили скорби, которые потом обрушились и на нас!

Так он и не воротился... На другое утро его нашли расстрелянным в версте от лавры и брошенным в канаву. После этого обратились в штаб с протестом, но там заявили, что это убийство есть дело каких-то негодяев, не имевших ни от кого распоряжения. Так мы тогда и не узнали, кто убийца. Большевики ли? А может быть, украинцы неистовые? Ходили и такие слухи... Отпели мы святителя с честью, при множестве народа и похоронили рядом с митрополитом Флавианом. Мне назначено было говорить слово около гроба усопшего.. Доселе храню я любовь к этому простому душой святителю и русском патриоту. И ко мне он отнесся с отеческой дружбою. Царство ему Небесное! Умер на своем посту.

После убийства митрополита Владимира временную власть над Киевской епархией взял митрополит Платон. Однажды при мне он пригласил наместника лавры, архимандрита Неофита (если не ошибаюсь), и спросил его:

- Нет ли среди мощей какой-нибудь подделки?

- Нет. святый владыко! Ничего нет. Единственное, что сделано, это деревянная подставка св. Иоанна Многострадального.

Как говорит подлинная история, почти современники его, монах Иоанн страдал плотской страстью. И однажды он закопал всего себя до груди в землю. Испытывая жестокие муки, он провел так несколько недель. После кончины его прославили как святого, и оставшиеся кости закопали в землю в стоячем положении на память о его подвиге. А чтобы голова не падала набок, из дерева была сделана коробка в виде грудной клетки: это и показалось сомнительным о. наместнику. Митрополит Платон приказал немедленно устранить все подставки, иначе большевики могут придраться и устроить скандал и разгром.

Действительно, некоторые из них потом приходили и осматривали мощи, раскрывая пелены и ощупывая все руками. Все оказалось настоящим, а ведь им внушалось, что вместо мощей - чучела из тряпок. Посмотрев, один из них говорит:

- Да-а! Только вот темные!

А хранитель мощей, монах, в сердцах ответил ему:

- Ты полежи тыщу лет, посмотрим, останется ли от тебя хоть что-нибудь?

Солдат промолчал на это.

Разъехавшись из Киева, мы, члены Московского собора, возвратились потом в Москву и доложили обо всем патриарху и собору. Вот после этого собор постановил совершать ежегодную память о всех православных, замученных за веру.

Наступил Великий пост, Пасха... И до нас долетели вести, что Украина "освобождена": большевиков выгнали немцы вместе с хлеборобами, помещиками и крупными хозяевами. Во главу ее поставили гетманом Скоропадского. Я уже писал об этом раньше. Пробравшись окольными путями, через Оршу, Киев, Херсон в Крым, я скоро получил повестку о прибытии на вторую сессию Киевского собора.

Немцы, желая явно или тайно владеть Украиной, с помощью крупных собственников организовали борьбу против большевиков и отделили Украину от Советского Союза. Думаю, что этому перевороту отчасти помогали и украинские народные массы. Именно. На этой плодородной земле, при теплом солнышке вообще жилось неплохо всем украинцам, они не могли особенно жаловаться на плохую жизнь и бедность, как великороссы северных и перенаселенных губерний. Поэтому коммунизм не сулил им чрезмерных и неожиданных богатств. Кроме того, по многим причинам украинцы были всегда более склонны к индивидуальной психологии, к личному хозяйству. Между тем, великороссы любили жить более общинно, отчего коммунистическое хозяйство представлялось украинцу тяжелым принудительным трудом "для других, а не для себя". Тут вскрылся целый ряд причин: экономических, религиозных, географических, исторических. Но этот индивидуализм украинский - несомненный факт, с которым придется еще считаться много лет. Этим в значительной степени объясняется противодействие украинцев "советчине" в Америке даже до сего дня.

Наконец, анархическая революционная разруха целого года с переменой властей и режимов сильно надоела мирному и сытому населению, захотелось хоть какого-нибудь покоя.

И его принесли немцы силою оружия... Я знаю немало и русских людей, которые замучились разрухой и неожиданным развалом и голодовкой, хотя прежде они были революционерами, а некоторые даже и анархистами. Не хватало нервов терпеть на деле то, что они проповедовали языком. Между прочим, один из юристов - профессор Московского университета, - по партии кадет, сказал на Церковном соборе графу А.:

- Мы не думали, чтобы перемена царского режима была так болезненна и опасна!

Граф ответил ему:

- Не только царский, но и вообще всякий строй нельзя менять безнаказанно и безболезненно.

И нужны очень крепкие нервы, чтобы довести начатый переворот до конца. Наша интеллигенция оказалась, безусловно, слабой для этого. Что касается народов, то сентиментальным и нежным украинцам тоже было трудно везти этот коллективный воз, где тебя толкало отовсюду, с каждой кочки.

В указанный момент, лето 1918 года, украинцы были еще неподвижными собственниками. Так как у рабочих людей вопрос о власти решался более практически (что выгоднее?), то не один подрядчик Жуков думал: "Нам что Николай, что Вильгельм!" А украинец еще меньше думал о качественности власти - лишь бы настал порядок! Немцы всегда представлялись носителями дисциплины: тяжелыми, сухими, жесткими, но полезными. Теперь же, во время разрухи, многие начали вздыхать по ним, забыв все ужасы войны.

И этот тайный нейтралитет украинской массы помог водвориться власти "землеробов", то есть, просто говоря, крупных землевладельцев с генералом Скоропадским во главе. Но фактически это начальство было лишь ширмой, за которой стояли в селах войска и пушки немцев. Стоило только заворошиться где-нибудь в селах действительным землеробам - селякам, как это село сметалось с лица земли. Но интеллигентским фантазерам льстило то, что Украина стала самостоятельной державой; везде практикуется украинская мова галицийского стиля; свои синежупанники - войска; везде украинские вывески; своя украинская монета - карбованьци, и даже богослужение можно совершать не на старославянском наречии, а на ходячем украинском языке. Там сзади где-то стоят немцы, но их не видно на лицевой стороне, и... ладно! И массе казалось, будто она в самом деле стала самостоятельна и независима от "москалей", да еще и большевиков...

Нужно сказать правду, на Украине наступил относительный покой и порядок. Я сам это видел собственными глазами. Даже, можно сказать, пострадал от новых властей, то есть немцев. Квартира ректора семинарии была большая, в 10-11 комнат, строилась при женатом протоиерее Зн. и рассчитывалась на многодетную семью. Но вот однажды приходят ко мне два военных телеграфиста-немца и просят дать им комнату. Я дал самую заднюю, с черным ходом. Через месяц они ушли. Тут же пришел офицер-квартирьер и заявил, что моя квартира очень удобна для командующего войсками. Я ответил, что могу уступить ему три-четыре комнаты, потому что вот это - мой кабинет, это - спальня, это - зал для собрания педагогов, это - комната для друга-полковника и т. д. Он не стал разговаривать со мной. Через пять минут привел двух рядовых с винтовками и повелительно заявил: "Беру эту, беру эту". Одним словом, все комнаты, кроме одной, в которой я мог, при желании, поселить и друга... Я послал в штаб парламентера и едва выпросил для него особую комнатку. Таковы немцы.