Читать онлайн «Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом». Страница 68

______________________

* Lact. De mort. pers., cap. 34.

** Собственно, адрес не буквально тождественен: Галерий обещает послать грамоту judicibus, а Константин адресовал эдикт 312 года ad offlcium, но нет сомнения, термины judicibus и ad officium указывают на одно и то же, на известного рода должностных лиц, как об этом можно узнать из сочинения Леблана: Leblant. Les actes des martyrs. Paris, 1882. P. 136.

*** Zahn. Constantin der Grosse. Hannover, 1876. S. 33–35.

______________________

Взгляд Цана на эдикт Константина 312 года представляется наиболее верным и заслуживающим внимания, но и он требует поправок и пояснений. С Цаном следует согласиться, что Константин издал не какой‑либо в собственном смысле новый указ, но что он лишь пояснил тот указ, какой издан был Галерием. Без сомнения, это пояснение по своим требованиям касательно христиан не превышало того, что высказано было и Галерием. Но, во всяком случае, нельзя разделять предположения Цана, что эдикт Константина мог даже быть издан при жизни Галерия, так как для такого предположения нет прочных оснований; а Кейм, со своей стороны, ясно доказал, что эдикт появился лишь в 312 году*. Это раз. Затем, Цан, в сущности, не дает ясного понятия о содержании указа Константина, не разъясняет, насколько он был близок к эдикту Галерия 311 года и не было ли в нем чего‑либо такого, чего не было в этом последнем? Почему эдикт 312 года представляется тяжелым для христиан с точки зрения Миланского эдикта? Если о содержании эдикта Константина 312 года судить по грамоте Максимина того же года (а на это мы имеем право), то представляется, что содержание Константинова эдикта ничем существенно не разнилось от эдикта Галериева 311 года. Эдиктом 312 года не отменялась общая религиозная толерантность, провозглашенная Галерием, ибо из эдикта Максимина видно, что этот император, подобно Галерию, объявлял:"Если есть упорствующие в своем суеверии, пусть каждый из них по произволу следует собственному расположению — кто хочет, пусть обратится к служению богам"(т. е. язычеству)**. Далее, несомненным представляется, что эдикт Константина 312 года держался неопределенной терминологии касательно христиан, давая им свободу религии не в качестве религиозного общества, а в качестве особого народа, имеющего свое определенное богослужение, какое имели другие известные народы древности. Ибо эдикт Максимина, подобно известному эдикту Галерия, все еще продолжает говорить о каком‑то"народе христианском"***, имеющем свой"собственный национальный культ". Далее, эдикт Константина 312 года не был чужд желания, чтобы христиане, покидая свою веру, присоединялись к культу римскому. В эдикте Максимина, как и в эдикте Галерия, говорится:"Кто хочет (из христиан), пусть обратится к служению богам"(языческо–римским) и еще:"Подчиненных нашей власти нужно привлекать к почитанию богов ласками и увещаниями, но принимать только тех, которые обратятся к служению богам по своей воле". Наконец, указ Константина 312 года не выражал никакого почтения к христианской религии, он называл христианство нелестным именем"суеверия". Ибо из эдикта Максимина открывается, что здесь, как и в указе Галерия, христианство названо суеверием: Таково было содержание эдикта Константина 312 года, если мы восстановим оное при помощи эдикта Максиминова, объявленного в том же 312 году, несомненно, под влиянием вышеназванного эдикта Константинова.

______________________

* Die rom. Toleranzedicte. S. 220.

** Что действительно и указ Константина 312 года провозглашал религиозную толерантность, это видно из начальных строк Миланского эдикта, в которых заключается краткая характеристика первого указа; здесь говорится:"Уже давно усмотрев, что свободы богослужения стеснять не должно, что, напротив, надобно предоставить уму и воле каждого заботиться о божественных предметах по собственному чувству, мы еще прежде (т. е. указом 312 г.) повелели как всем другим, так и христианам сохранять веру и богослужение своего общества". См.: Евсев. X, 5.

*** Евсев. IX, 9. Ср.: Keim. Die rornisch. Toleranzedicte. S. 229.

______________________

Теперь спрашивается: если эдикт Константина 312 года не различается по содержанию от Галериева эдикта 311 года, то на каком основании так строго относится к нему указ Миланский? Почему этот последний находит эдикт 312 года"не соответствующим духу кротости", обставляющим исповедание христианства"многими различными и тяжкими условиями?"Действительно ли указ 312 года мог отвлекать христиан от христианства и влечь их к подножию языческих алтарей, как предполагает Миланский эдикт? Нами прежде было разъяснено*, что указ Галерия был вообще благоприятен для положения христиан, что он значительно улучшил положение христиан в сравнении с прежними временами, что если он и мог создавать какие‑либо стеснения для христиан, то ничего такого история не знает. Но если так, почему же Миланский эдикт столь строго относится к эдикту Константина 312 года, имевшему в своих основах указ Галерия 311 года? Галерий, нет сомнения, хотя и объявил толерантность в отношении к христианству, но все же он рассматривал христианство лишь как"неизбежное зло", как то, что своим существованием не приносит счастья для Империи. Если Константин в эдикте 312 года стоял на этой же точке зрения, — а это представляется несомненным, — то эта точка зрения для Константина, когда он издавал Миланский эдикт, когда он решил вполне переменить политику в отношении к христианам, должна была быть очень несимпатична. Законодатель, заявлявший себя Миланским эдиктом, столь благосклонным к христианам, должен был всякий из прежних указов, изданных в пользу христиан, т. е. толерантных, найти несоответствующим задаче и предъявляющим в отношении к христианам условия тяжелые и заслуживающие порицания, а таким и был, и должен был быть Константин. Правда, мы затруднились бы указать те"многие и различные условия", тяжелые для христиан, какие усматривает в эдикте 312 года Миланский эдикт, затруднились бы также уяснить, каким образом условия, которые предъявляет указ 312 года, могли служить к отвлечению христиан от христианства, как замечает об этом тот же Миланский эдикт; но нельзя ли обойти эти затруднения предположением, что издатель очень благоприятного указа для христиан (разумеем миланский 313 года) взглянул более мрачным взором на законодательную религиозную деятельность своего предшественника и собственную деятельность, находившуюся под влиянием этого предшественника (Галерия), чем такого заслуживало дело? Другими словами: не мог ли Константин преувеличить тех темных сторон, какие находились в толерантном эдикте Галерия и его собственном эдикте, изданном под давлением первого эдикта? Константин, решившийся создать самые благоприятные условия для существования христианства в Империи, решившийся стать как бы отцом для христиан, не мог быть доволен тем, как относился к христианам даже наиболее толерантный к ним законодатель — Галерий; даже более, он мог строго осуждать и себя, что следовал этой полублагоприятной для христиан политике…

______________________

* См. конец главы"О толерантных указах".

______________________

К счастью для христиан, Константин недолго оставался в своей законодательной деятельности на точке зрения Галерия; в 313 году он переходит на другую точку зрения, с которой открывались самые широкие виды для христианского общества. Вскоре после победы над римским императором Максенцием он издает знаменитый Миланский эдикт. Издание этого указа относится к месяцу марту 313 года. Приведем главные мысли эдикта Миланского."Когда мы прибыли в Милан, — говорится в эдикте, — то мы, Константин и Лициний, занявшись внимательным рассмотрением способов, клонящихся к общей пользе и благу, между прочими распоряжениями или, лучше сказать, прежде всех распоряжений заблагорассудили сделать постановление, которым охранялся бы страх и благоговение к Богу, именно заблагорассудили христианам и всем отдать на произвол соблюдение того богослужения, какого кто пожелает (haec inter cetera… vel in primis ordinanda esse credidimus… ut daremus christianis et omnibus liberam potestatem sequendi religionem, quam quisque voluisset), чтобы божественное и небесное Существо, как бы Его не называли, было благосклонно и к нам, и ко всем, находящимся под нашей властью. Итак, руководясь здравым и правым смыслом, объявляем следующую нашу волю: пусть решительно никому не запрещается избирать и соблюдать христианское богослужение, но каждому отдается на произвол обращаться сердцем к той вере, какую кто находит согласной с собственным убеждением (credidimus, ut nulli omnimo facultatem abnegandam putaremus, qui vel observationi christianorum, vel ei religioni mentem suam dederet, quam ipse sibi aptissimam esse sentiret), чтобы Божество при всяком случае ниспосылало нам Свою помощь и всякое благо. Мы признали за нужное по устранении тех условий, о которых упоминалось в прежнем указе касательно христиан, отменить все, что представляется жестоким и несообразным с нашей кротостью. Отныне каждый решившийся соблюдать христианское богослужение, пусть соблюдает его свободно и неуклонно, без всякого затруднения. Мы заблагорассудили объявить о нашей воле, предоставляющей христианам полное и неограниченное право совершать свое богослужение (ut simpliciter unusquisque eorum, qui eamdem observandae religioni christianorum gerunt voluntatem, citra ullam inquietudinem ac molestiam sui id ipsum observare contendant… scires, nos liberam atqueabsolutam colendi religionis suae facultatem iisdem christianis dedisse). Если же мы это разрешили им, то вместе с тем дается право и другим соблюдать свои обычаи и веру. Так определено нами с целью, чтобы не показалось, что мы хотим унизить достоинство какого бы то ни было богослужения". Затем, Миланский эдикт приказывает, чтобы тотчас без всякого отлагательства возвращены были Церкви христианской (corpori christianorum) те места, на которых были храмы христианские, но которые во время последних гонений отошли в посторонние руки. Наконец, предписывалось оказывать Церкви христианской (corpori christianorum) всякое содействие к возвращению отнятых у него прежде общественных имуществ, а также предписывалось этот указ как можно скорее опубликовать*. Какое значение имеет Миланский эдикт? Почему он считается одним из замечательнейших памятников религиозно–законодательной деятельности Константина? Миланский эдикт знаменует собой эпоху, великий переворот в истории человечества. Главную отличительную черту Миланского эдикта иногда указывают в том, что он будто бы провозгласил общую религиозную толерантность в Империи, сделался для всех религий своего рода magna charta libertatum**. Но такой взгляд на дело не соответствует самому делу. Если бы Миланский эдикт провозглашал общую религиозную терпимость, поставлял это главной своей задачей, в таком случае значение его было бы ограниченным и даже более: он был бы мертворожденным законодательным актом, мимолетной иллюзией, мелькнувшим на одну минуту метеором, от которого в самом скором времени не осталось никакого следа, или как, помнится, выразился некто, в таком случае он действовал"лишь одно мгновение". В самом деле, если признаем, что Миланский эдикт провозглашал общую религиозную терпимость, то он потерял свою силу и значение с того момента, как Константин начал покровительствовать и оказывать милости христианству преимущественно перед какой‑либо другой религией, а так как подобным покровительством христианству Константин заявляет себя в том же 313 году, в котором появился и Миланский эдикт, то отсюда само собой следовало бы, что Константин фактически уничтожил знаменитый эдикт в то же время, в какое объявил его. Мыслимо ли это? Сообразно ли это со здравым смыслом? Какое представление мы будем иметь о государе, одной рукой разрушающем то, что создает он другой? Какой взгляд мы составим себе о Константине, этом бесспорно замечательнейшем римском императоре, если, с одной стороны, допустим, что он Миланским эдиктом провозгласил общую религиозную терпимость, а с другой — вынуждены будем утверждать, что он в то же время явно и открыто отдавал предпочтение одной религии — христианской перед прочими, — и не в домашнем только быту, а в жизни общественной, государственной, в самом законодательстве? Никаких затруднений в понимании Миланского эдикта не будет для историка: для него не будет надобности составлять мудреных, искусственных объяснений: каким образом государь, провозгласивший общую религиозную терпимость, тотчас же в практике в противоречии с изданным эдиктом заявляет себя публично покровителем одной религии — христианской, — как скоро решимся утверждать, что никакой общей религиозной толерантности и не было провозглашаемо изучаемым нами законодательным актом. Константином в Милане дана толерантность всем религиям в Римской империи, за исключением христианства. Христианство изучаемым актом не помещено в ряду с прочими многими и бесчисленными религиями в государстве, а поставлено выше всех их, объявлено стоящим во главе всех религий, провозглашено единственной религией, значение которой, признаваемое теперь государем, должны рано или поздно признать и все подданные. Вот смысл знаменитого эдикта Миланского! Христианство Константином выдвинуто при посредстве Миланского эдикта на первое место, подле него, христианства, но ниже его поставлены все прочие религии. К христианству государь обращает свое лицо, свои взоры, свою душу, а от прочих религий он отворачивается, остается к ним холоден и равнодушен; первое он возлюбил и ему хочет покровительствовать, с прочими же религиями он не имеет никаких связей, но терпит их, не препятствует им быть. Наше понимание эдикта основывается не на почве субъективизма, а на самом тексте Миланского эдикта. Кто прочтет внимательно Миланский эдикт, хотя бы в тех выдержках из него, какие сделаны нами выше, тот поймет, что смысл, нами приписываемый этому эдикту, действительно присущ последнему. Главный объект Миланского эдикта — христианство, христианская религия. Об этой религии прямо и решительно говорит Миланский эдикт как такой, какая со времени издания названного эдикта должна иметь все значение и всю силу в государстве, о других же религиях говорится здесь как бы вскользь, мимоходом. Видно, что вся мысль законодателя сосредоточена на христианстве, а не на чем другом. Законодатель дает права христианской религии и не отказывает в подобных же правах другим религиям."Между прочими распоряжениями или, лучше сказать, прежде всех распоряжений заблагорассудили датьхристианам (очевидно, предпочтительно перед всеми последователями прочих религий. — А. Л.) и всем отдать на произвол соблюдение того богослужения, какое кто пожелает"."Пусть решительно никому не запрещается избирать и соблюдать христианское богослужение (опять прежде всего христианское богослужение, а никакое другое. — А. Л.) и каждому отдается на произвол обращаться сердцем к той вере, какую кто находит согласной со своим убеждением"(государь хотя и ставит на первом месте христианство, но не объявляет себя врагом и других культов)."Мы заблагорассудили объявить о нашей воле, предоставляющей христианам полное и неограниченное право совершать свое богослужение", и затем законодатель условно соизволяет на совершение богослужения и не христианами:"Если же это мы разрешили христианам (quod quum christianis a nobis indultum esse pervideas…), то вместе с этим дается право и другим (etiam aliis) соблюдать свои обычаи и веру". Тон эдикта Миланского слишком ясно говорит о том, что эдикт этот больше всего и первее всего имеет в виду облагодетельствовать христиан, но лишь не отвергает и других последователей прочих религий. Следует заметить, что в Миланском эдикте много раз и прямо упомянуто имя христиан, но совсем не упомянуто имени последователей других культов; эти последние обозначаются неопределенными словами: alii, omnes, quisque. Речь законодателя обращена к христианам, а если в эдикте говорится и о последователях иных религий, то они везде отличаются от первых как лица, на которых заботы законодателя простираются лишь в малой мере. С именем христиан само собою дается понятие и о том, что Началовождь христианства — Христос приковывает к Себе все внимание законодателя, тогда как о богах языческих, которые доселе имели такое значение в государственной жизни народов, в том же эдикте нет и помину. Еще совсем недавно верховные законодатели в своих религиозных эдиктах постоянно напоминали своим подданным о"наших богах", о"наших бессмертных богах", но теперь Миланский эдикт совершенно игнорирует этих еще недавно столь почитаемых мнимых распорядителей судьбами человечества. Константин остается равнодушен к богам своих предков. Его мысль всецело занята Богом тех, кого он прямо в эдикте по имени этого Бога называет христианами. Смысл Миланского эдикта, по нашему мнению, не допускает другого толкования кроме того, что Константин, издавая указанный эдикт, стремится дать первенство и силу христианской религии, открывает ей широкий путь для влияния на умы народов и довольствуется в отношении к другим религиям толерантностью, т. е. в его положении — чувством безразличия и холодного равнодушия. Рассматривая с этой точки зрения Миланский эдикт, мы находим глубоко справедливыми два замечания, какие делают касательно этого эдикта двое западных ученых, изучивших эпоху Константина, — именно Цан и Кейм. Первый говорит:"Ни от чего Константин не был так далек, как от мысли создать государство безрелигиозное или толерантное"***. Второй со своей стороны очень основательно замечает:"Миланский эдикт, в сущности, представляет не что другое, как первую попытку возвысить христианство, сделав его религией государственной"****. Итак, первая важнейшая черта Миланского эдикта заключается в том, что этим эдиктом дано христианству первенствующее положение в ряду прочих религий, с заметным попранием прав и привилегий этих последних. Лишь для одного христианства Миланский эдикт сделался magna charta libertatum. Другая существенная черта, характеризующая Миланский эдикт, заключается в следующем. Уже не раз мы говорили, что Рим знал и уважал только религии национальные, освященные древностью, составляющие необходимую принадлежность известных народов. Язычники твердо помнили правило, что каждый народ имеет своих богов и обязан воздавать им почтение. Эта мысль постоянно была на устах языческих мыслителей и писателей. Известный Меценат говорил:"Почитай богов по отечественным законам"*****. Не менее известный Цельс также говорил:"Иудеи — определенный народ, и они сохраняют свой отечественный культ, в чем они поступают как и все другие народы"******. Философ Порфирий, стоявший на той же точке зрения, объявляет, что"почитать богов следует по отечественным законам"(κατά πάτρια)*******. Ничего такого христианство не признавало и признавать не могло. Оно было религией, принадлежащей не одному какому‑либо определенному народу, а всему человечеству. Это было удивительно и непонятно для язычников и возбуждало в них ненависть к христианам; христиане представлялись им, так сказать, невозможными людьми. Но это, как известно, не мешало христианству распространяться шире и шире, расти более и более. Наступил, наконец, момент, когда государство, хотя и против воли, должно было дать известного рода санкцию христианству; оно объявило христианство религией терпимою, причислило его к религиям, носившим название religiones licitae. Так было при императоре Галерии. Но дав христианству права позволенной религии, государство, однако же, в существе дела оставалось на прежней устарелой точке зрения, а именно, что позволенной религией может быть лишь религия национальная, имеющая на своей стороне древность такую же, какую имел и сам народ, ее исповедовавший. Поэтому‑то при Галерии законодательство дает права исповедовать свою религию христианам, как какому‑то народу (ξϑνος), имеющему какие‑то древние религиозные обычаи (institute veterum), обязанному твердо их держаться********. А так как христиане не были определенным народом, определенной национальностью, но были лицами, принадлежавшими к разным народам, то с причислением христианства к разряду religionis licitae в римское законодательство вносилась немалая путаница: объявлялась позволенной религия народа, какого не существовало, по крайней мере, в том смысле, как понимался"народ"в греко–римском мире. И самое пользование приобретенными правами для христиан могло представлять затруднения; разве мог христиан доказать, что он принадлежит известной христианской нации? А если не мог, то естественно открывалась для него возможность и лишиться своих прав, по капризу лица, имеющего власть. Не то видим в Миланском эдикте Константина. Здесь разом и смело отброшены все традиции древности. Точка зрения на религию радикально изменяется. Константин далеко выходит за те пределы, в которых заключена была мысль человека древнего мира. Он ясно провозгласил, что христианство не есть принадлежность какого‑либо определенного народа, а есть универсальная религия, религия всего человечества. Он вконец ниспроверг узкий партикуляризм древне–религиозных представлений. Если прежде думали, что известная религия принадлежит известному народу — и потому она священна, неприкосновенна, — то теперь Константин провозглашает новый принцип: он заявляет, что священна и неприкосновенна и та религия, которая не принадлежит ни одному народу, а принадлежит всем народам, всем людям — христианство. Это был величайший шаг вперед. Узкая религиозная исключительность древнего мира должна была пасть и пасть навсегда. Еще недавно, при Галерии, дав христианству права толерантной религии, законодательство не могло точно подвести христианство под обычные юридические формы: оно не укладывалось в эти формы. Христианство не было религией"народной", национальной, оно принадлежало всем. Но законодатель (Галерий) не понимал, не знал и не мог представить себе подобной религии, почему, даровав христианству права толерантной религии, в то же время заявлял, что эти права даются какому‑то"народу", обязанному соблюдать свои"древние учреждения". Выходила большая путаница в понятиях. У Константина в Миланском эдикте нет и признаков такой путаницы. Ни о каком"народе", которому принадлежит христианство на правах древней религии, здесь нет и помину. Константин становится на новую точку зрения, единственно правильную. Он дает права свободного исповедания христианства всем людям и всем народам, всем подданным Империи. Христианство стало выше всяких определенных народностей. Новое понятие требовало нового слова для своего выражения, и такое слово было найдено Константином. Оно не раз употреблено императором в Миланском эдикте. Эта религия, не принадлежащая ни одному народу, а принадлежащая всем народам, получила наименование corpus christianorum, общество христианское, Церковь христианская. Нужны были немалые усилия мысли для того, чтобы человек, воспитанный на древнеязыческих юридических понятиях о религиях как принадлежности известных народностей, мог, отрешившись от этих понятий, ясно и отчетливо понять, что такое христианство в сравнении с другими религиями, а поняв, найти надлежащий термин для обозначения нового понятия, обогатив этим термином римский юридический язык. Ведь целесообразие того термина, каким обозначено христианство в Миланском эдикте — corpus christianorum, — едва ли можно было придумать. Corpus christianorum — это все члены христианской религии, к какой бы они народности не принадлежали, — это Церковь, не привязанная ни к одной национальности, но высящаяся над ними, — это духовный союз всех последователей Христа. Каким образом Константин, воспитанный в римско–юридических понятиях, без сомнения, в 313 году еще мало знакомый с христианской теологией, мог так скоро и с таким успехом найти тот термин для обозначения христианской религии, которого не знало римское законодательство во времена Галерия, т. е. два года тому назад? В науке существует догадка, что уже во время издания Миланского эдикта Константин был знаком с известным историческим лицом Осиею, епископом Кордубским*********, и эта догадка, по нашему мнению, вполне основательна. Ибо трудно представить себе, чтобы Константин сам, без указаний со стороны лиц, хорошо знакомых с христианскими теологическими воззрениями и историческим значением христианства, мог сам найти термин для выражения нового понятия — Церковь христианская. Поэтому можно полагать, что Миланский эдикт издан Константином не без участия в этом деле Осии Кордубского.