Читать онлайн «Япония, японцы и японоведы». Страница 207

Но наибольшие нервные напряжения возникали у меня на этих конференциях при подготовке итоговых документов в редакционных комиссиях. Дело в том, что всякий раз японская сторона предпринимала упорные попытки включить в тексты итоговых резолюций и деклараций конференций свои версии разногласий двух стран в их территориальном споре. Иногда японские представители пытались вставить в тексты упомянутых документов фразы о наличии якобы все еще "нерешенного" статуса четырех южных Курильских островов, а иногда пытались увязать свои территориальные притязания с дальнейшими перспективами развития экономического сотрудничества двух стран. Во всех таких случаях мне приходилось как представителю советской стороны проявлять твердость и непреклонность. Один раз я заявил даже на свой страх и риск о готовности советской стороны отказаться от вынесения итоговой резолюции на утверждение пленарного заседания конференции в том случае, если японская сторона будет настаивать на включении в текст этого документа своих заведомо неприемлемых формулировок. Мой спор с японцами, поддержанный другими советскими членами редакционной комиссии, затянулся на одной из конференций (не помню - то ли на третьей, то ли на пятой) чуть ли не на 30 минут, в то время как несколько сот участников общего заседания конференции сидели в актовом зале в ожидании исхода этого спора. Поскольку окончательные формулировки спорных строк текста итогового документа были сделаны мной с согласия японцев от руки, то и зачитывать документ с трибуны актового зала пришлось мне самому. Но все-таки большое удовлетворение я получил тогда от того, что предложенные японцами фразы этого документа, рассчитанные на ослабление наших позиций в территориальном споре с Японией, были из текста изъяты.

Значение "конференций круглого стола" нельзя, конечно, рассматривать только сквозь призму советско-японского территориального спора, как это может показаться из моих воспоминаний. Их главный позитивный вклад в развитие советско-японских отношений состоял в том, что на заседаниях этих конференция развертывались содержательные, полезные, дружественные дискуссии по широкому спектру проблем, интересовавших общественность двух стран. Эти дискуссии в целом носили довольно конструктивный характер и сопровождались упрочением дружественных контактов между советскими людьми и японцами, включая контакты как в сфере экономики, так и в сфере научных, культурных, спортивных и общественных связей. Да и наши споры с японцами по территориальным и прочим вопросам далеко не во всех случаях вели к обострению отношений между участниками этих споров. На четвертой "конференции круглого стола", состоявшейся в Москве в октябре 1984 года, моим содокладчиком с японской стороны оказался, например, глава японской делегации бывший министр иностранных дел Хатояма Иитиро, в докладе которого содержались спорные высказывания, с которыми нельзя было согласиться. Но это обстоятельство не повлияло на наши индивидуальные отношения. Как человек и политический деятель Хатояма очаровал меня своими личными качествами: интеллигентностью, воспитанностью, скромностью и мягким уважительным отношением ко всем окружавшим его людям. До сих пор в моей московской квартире, в комнате, где я работаю и встречаю гостей, висит на стене подаренная им металлическая гравюра с изображением лилий. Она не только радует глаз, но и постоянно напоминает о симпатичном человеке, подарившем мне ее.

В первой половине 80-х годов поездок в Японию было у меня так много, что упоминать о всех этих поездках навряд ли стоит. Одна из этих поездок осталась в памяти лишь потому, что состоялась она в апреле 1986 года - в трагические дни чернобыльской катастрофы.

Ездили мы тогда в Японию вместе с Василием Алексеевичем Архиповым, ответственным секретарем журнала "Проблемы Дальнего Востока", в качестве представителей "Общества СССР - Япония". Пригласило же нас в Японию Общество японо-советской дружбы, опиравшееся на поддержку социалистической партии - в то время наиболее крупной партии парламентской оппозиции. Цель нашего пребывания состояла в том, чтобы выступить перед активистами этого общества в городах Нагоя, Киото и Осака с лекциями, посвященными внутренней политике М. С. Горбачева, проводившейся тогда под девизом "ускорения". Но не успели мы прибыть в Японию, как туда из нашей страны пришли вести о катастрофе на Чернобыльской атомной станции, и эти вести как ураган ворвались на страницы японских газет и экраны телевизоров. Первые дня два-три японские средства массовой информации передавали недостоверные слухи о якобы тысячах людей, погибших в Чернобыле и его окрестностях сразу же после взрыва на атомной станции. Японская общественность, в памяти которой неизгладимо присутствовали ужасы атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, воспринимала подобные слухи с особой тревогой. В газетах публиковались какие-то математические выкладки с рассуждениями о том, сможет ли достигнуть чернобыльский вал радиации берегов Японии, а если сможет, то что следовало бы японцам предпринять для защиты себя от надвигавшейся беды.

В такой ситуации наши лекции о горбачевских реформаторских начинаниях потеряли актуальность. Приходившие на встречи с нами активисты Общества советско-японской дружбы ждали от нас как от советских граждан конкретной информации о случившемся и наших оценок того, сколь велики были масштабы чернобыльской катастрофы. Но увы: в течение двух дней ни посольство СССР, ни отделение ТАСС в Токио, с которыми мы связывались по телефону, не смогли нам сообщить ничего внятного. Затем на третий день из Москвы пришло сообщение ТАСС, в котором опровергались панические слухи о тысячах погибших и называлось "достоверное" число погибших - как помнится, не более десяти человек.

С этой информацией мы с Архиповым и отправились на встречи с активистами Общества японо-советской дружбы, изъявившими желание прежде всего услышать наше мнение по поводу катастрофы. Что могли мы ответить тогда на их вопросы? Положение наше было деликатное: за отсутствием информации не могли мы ни подтвердить, ни опровергнуть слухи о гигантских масштабах катастрофы, ни тем более подвергнуть критике руководство нашей страны за чернобыльскую беду, хотя и хвалить Горбачева нам было не за что.

Помнится, что, излагая свои взгляды на случившееся, я стал развивать такую мысль: любое великое начинание человечества, связанное с теми или иными научно-техническими открытиями, неизбежно сопряжено с определенными жертвами. Сколько кораблей и моряков погибло в пучинах мирового океана в эпоху великих открытий? Сколько летчиков погибло, прежде чем полеты на самолетах стали сравнительно безопасными? Неизбежны и жертвы людей в ходе освоения таких новых для человечества стихий как атомная энергия и космос. "Видимо, что-то непредвиденное, связанное с отсутствием у человечества опыта в освоении атомной энергии, произошло и в Чернобыле",- говорил я в те дни, стараясь как-то защитить престиж отечественной науки от волны сомнений и критики, обрушенных на нее японской прессой.