Читать онлайн «Япония, японцы и японоведы». Страница 194

В числе японских ученых прибыли тогда в Ленинград как специалисты по общим вопросам всемирной истории, так и специалисты-русисты, и в том числе видные знатоки истории русско-японских и советско-японских отношений профессора Токийского университета Вада Харуки и Накамура Ёсикадзу, а также профессор Хоккайдского университета Тогава Цугуо.

В нашу делегацию вошли как специалисты по русской и советской истории, так и историки-японоведы. В числе последних наряду с учеными старшего поколения Д. В. Петровым и В. Н. Гореглядом с сообщениями на симпозиуме выступили молодые японоведы: А. А. Толстогузов Г. Г. Свиридов, Н. Ф. Лещенко, А. Е. Жуков, И. А. Якобишвили. С интересным сообщением об экспедиции в Японию в 1792 году Адама Лаксмана выступил наш историк-русист Н. А. Преображенский.

Мой доклад на симпозиуме назывался "Дискуссионные вопросы послевоенной истории Японии в трудах советских японоведов". В этом докладе я попытался дать японским коллегам представление о том, какие вопросы японской послевоенной истории более всего интересовали моих соотечественников, какие дискуссии при этом развертывались и какие точки зрения высказывались по ключевым проблемам истории Японии.

В докладах японских историков, и в частности профессора Вада, большое внимание было уделено взглядам японцев на Россию. Вызвав живейший интерес присутствовавших, эта тема стала осью дискуссий, развернувшихся на симпозиуме. Интересно было слышать, например, из уст японских ученых, что в первой половине XIX века, когда Япония еще находилась под властью средневековых правителей - сёгунов, для многих представителей народившейся японской интеллигенции наиболее приемлемой моделью дальнейшего развития Японии стали те реформы, которые осуществил в России Петр Первый. Как отмечал профессор Вада, немалое число японских интеллигентов в период мэйдзийских реформ и в последующие годы с большим интересом знакомилась с русской художественной литературой XIX века и с публикациями российских революционных демократов второй половины XIX - начала XX веков. Этим кругам было свойственно стремление "учиться" у России. Но, с другой стороны, в те же годы наблюдались среди японской интеллигенции и откровенно русофобские настроения. Поэтому наряду с образом "учителя" Россия виделась японцам того времени и в образе "врага", с которым предстояла жесткая борьба. Любопытные и неоднозначные оценки отношения японцев к России были изложены также и в выступлениях профессора Тогава Цугуо.

Оценивая итоги дискуссий, развернувшихся на ленинградском симпозиуме, его участники высказали единое мнение о необходимости как минимум частичной публикации зачитанных на симпозиуме докладов. И это пожелание было нами выполнено. В 1986 году издательство "Наука" опубликовало под моей редакцией небольшую книгу под заголовком "Россия и Япония в исследованиях советских и японских ученых". Но доставка книги в Японию была связана с рядом технических трудностей. Я сомневаюсь, что она дошла до кого-либо из японских ученых - участников ленинградского симпозиума историков.

Следующая встреча советских и японских историков состоялась в 1985 году неподалеку от Токио, в городе Хатиодзи, на территории нового учебного комплекса университета Хосэй. В составе нашей делегации, возглавлявшейся академиком С. Л. Тихвинским, преобладали специалисты по новейшей истории нашей страны и стран Запада. Историков-японоведов за исключением меня было лишь двое: С. И. Вербицкий и В. И. Широков. При этом последний, выполняя обязанности переводчика, выступил на симпозиуме с сообщением по теме своей диссертации: "Становление японского империализма в начале XX столетия".

Основной темой дискуссии на симпозиуме стали вопросы, связанные с экономической политикой империалистических держав в первом десятилетии XX века. К сожалению, материалы наших дискуссий и отчеты о них не были в дальнейшем опубликованы на русском языке. Симпозиум завершился экскурсионной поездкой советских гостей к живописному горному озеру Асиноко, находящемуся в самом центре курортного района Хаконэ. С погодой, правда, не повезло - моросил дождь, а потому полюбоваться красотами озера и окружающих его горных хребтов не удалось. Зато в тот день, гуляя под зонтиками по дорожкам названного курорта, я выслушал много интересных рассказов академика Тихвинского о его пребывании в Японии в качестве главы советского представительства в середине 50-х годов, в период, когда отношения Советского Союза с этой страной еще не были нормализованы. В дальнейшем некоторые из рассказанных тогда академиком историй нашли отражение в изданной им спустя лет десять книге, озаглавленной "Россия и Япония". Правда, долгие годы работы Тихвинского в министерстве иностранных дел наложили свой отпечаток на все его воспоминания. В своих беседах с академическими коллегами он оставался неизменно вышколенным дипломатом, хорошо знавшим в своих высказываниях пределы дозволенного. Проявляя осторожность и умение избегать щекотливых политических тем, он умело отшучивался, если собеседник заводил разговор на неудобные темы. В этом отношении Леонид Сергеевич Тихвинский был тогда, и остался теперь очень похож на Олега Александровича Трояновского. Оба они являют собой образцовых дипломатов советской школы - людей прекрасно образованных, общительных, дальновидных и предельно расчетливых в своих словах и поступках.

Еще одна интересная поездка в Японию на совместную конференцию с японскими учеными состоялась у меня осенью 1983 года. Этой поездке предшествовали крутые перемены в моей личной жизни. Летом 1983 года состоялся мой формальный развод с первой женой Инессой Семеновной Латышевой, а спустя полтора месяца, в августе того же года, я вступил в брак с Надеждой Николаевной Максимовой, с которой у нас был уже общий полуторагодовалый сын. Наверное, для данной книги эти факты моей биографии не заслуживали бы упоминания, если бы в те времена подобные перемены в личной жизни многих людей не оказывали бы значительного влияния на их общественное положение и дальнейшую служебную деятельность, особенно если эти люди были членами КПСС. Еще до развода меня пригласили на беседу в Дзержинский райком партии, чьи работники "курировали" наш институт. Поводом для этой беседы послужило получение райкомом анонимного письма с какой-то кляузой на мою личную жизнь. Цель беседы состояла в том, чтобы выяснить, как обстоят мои семейные дела. Тогда мне удалось успокоить бдительных райкомовских работников и убедить их в том, что предстоявшие в скором времени перемены в моей семейной жизни не приведут к каким-либо скандальным последствиям. Затем, после того как состоялись мой развод и новый брак, мне стало ясно, что в течение ближайшего года, а может быть и более, райком партии будет отклонять любые запросы партийной организации института о выдаче мне характеристик на выезд за границу. Такова была общепринятая практика райкомовских инстанций в отношении всех членов партии, расторгавших по какой-либо причине свои прежние браки. Мне как бывшему секретарю парткома института это было яснее, чем кому-либо другому. Поэтому я преднамеренно воздержался, например, от заявки на участие в очередном Международном конгрессе востоковедов, проходившем в сентябре в Токио, зная, что руководство райкома КПСС все равно завернет мое дело назад. Согласно обычной райкомовской практике такой "карантин" на выезд за рубеж должен был продолжаться после развода по крайней мере год. И так бы, наверное, произошло и со мной, если бы не помог мне избавиться от такой участи "его величество случай".