Читать онлайн «Богословие личности». Страница 40

Таким образом, согласно Булгакову, автономия есть богоданное качество человека, не политическая либеральная ценность. С точки зрения Булгакова, автономия не является индивидуальной склонностью, но нравственной способностью каждой личности, дающей возможность каждому творить и быть частью межличностных взаимосвязей. Вот что я называю «просвещенным», не романтическим пониманием автономии.

Таким образом, автономия в понимании Бердяева является средством людей для возвращения к их совершенному божественному бытию в Троице, существовавшему до грехопадения, где нет необходимости в автономии. Бердяевское мышление стремится к богочеловеческому единству и идентичности, поэтому понятие «образа и подобия Божия» для концепции Бердяева не имеет большого смысла. Многие из его представлений, такие как миф о человеческой андрогинии, его идея об «экзистенциальном сообществе», богочеловечество и теургия творения, могут служить этому примером. Многообразие, индивидуальность и автономия не играют особо положительной роли в его мировоззрении, они есть признаки падшего мира. В противоположность этому, с точки зрения Булгакова, автономия не является средством спасения, а онтологическим условием творения. Возможность спасения – это полный благодати дар Бога, а не задание человека, как полагает Бердяев. Булгаков хочет показать, почему Бог мог возжелать сотворить этот мир во всем его многообразии и автономии. По сути, Булгаков развивает оправдание индивидуальной личности как ответ на марксизм, и он находит это оправдание в онтологии творения по образу и подобию Божьему. По аналогии со Святой Троицей, человеческая жизнь – это все, что относится к межличностным отношениям и диалогу между автономными индивидуальными партнерами, призванными принять участие в богочеловеческом акте творения. Булгаковская концепция тринитарной личностности, личностности мужчины и женщины, многоликого человечества (многоипостасность) и богочеловеческой совместной деятельности – все является примером этого мировоззрения. Другими словами, Булгаков соединяет восточное тринитарное богословие о межличностных взаимосвязях с западным нравственным пониманием индивидуальной автономии. Быть образом и подобием Бога означает, в первую очередь, иметь комплексную личность, способную к самореализации, и, второе, нуждаться в межличностных взаимосвязях для завершения задачи творения. Самореализация невозможна без межличностных взаимосвязей, и наоборот. Вот почему такое понимание тринитарного богословия может быть полезным для преодоления глубокого расхождения во взглядах между индивидуализмом и коммунизмом. Более того, я полагаю, что понятие о персональной автономии является ключевым в продолжающихся дискуссиях о человеческом достоинстве и правах человека, нравственности и либерализме. Автономия в «просвещенном» ее понимании – это не понятие о безжалостном субъективизме, но необходимое условие ответственной жизни в человеческом сообществе. Просвещение было восстанием против самоуверенных правителей, но не против властей и ценностей, созданных и признанных обществом. Просвещение не так сильно затрагивает индивидуализм, как это происходит в Романтизме, а скорее касается межличностной морали и поиска баланса между индивидуальностью и общественными ценностями.[388]

Это, безусловно, не так просто и после грехопадения представляет собой довольно болезненную задачу для человечества. Бердяев тяготеет к абсолютным решениям. Называя себя философом свободы, творчества и «персоналистического социализма», он кажется очень напуганным сложностью и разногласиями в межличностных взаимосвязях, даже если он заявляет о том, что одобряет их. Булгаков же, в противоположность этому, достоверно знает, что без сложности межличностных связей мы бы не познали свободы и творчества вообще. Творчество не произрастает из простых способов разрешения проблем, но из сложных, межличностных и мудрых решений. Ключевой термин Булгакова, как мы все знаем, – это мудрость, София. Это центральное понятие его тринитарной философии, и оно очень близко связано с понятиями личностности, межличностного, свободы, автономии и творчества. Вот почему я полагаю, что труды Булгакова могут быть хорошим вдохновляющим фактором для развития христианской концепции личности, способной справляться с трудностями нашего времени.

Перевод с английского Янины Дзенцеловски

Карсавина можно назвать философом персонализма и всеединства. В этой статье я хочу показать уникальность философии Карсавина с исторической точки зрения – в сравнении с современниками, а также с позиции того, как она может повлиять на наше мышление сегодня.

О своеобразии Карсавина не раз уже было сказано. Обычно персонализм и всеединство рассматривают как несовместимые: первый старается избавить человеческую уникальность от вмешательства индивидуализма и коллективизма, а последнее часто обвиняют в том, что оно растворяет личность в Абсолюте и, таким образом, оказывается противопоставлено персонализму[390]. Карсавин, однако, их сочетает и стремится снять эту несовместимость. В результате оказывается, что он более персоналистичен, чем многие мыслители, отказавшиеся от всеединства на том основании, что оно загоняет человеческую свободу под гнет тоталитарного единообразия.

С данной позиции интерес представляет Николай Лосский, старший современник Карсавина. Он нарочно отводит Богу место за пределами всеединства, чтобы избежать обвинений в пантеизме, а также предотвратить пугающий сплав Бога и человека, толчком к которому может послужить такое всеединство. Именно таким способом он защищает независимость и свободу человеческой личности. И в то же время Лосский может так писать о Боге – парадигматическом случае личностности, по образу которого создана человеческая личность: «Говоря о Нем, его следует характеризовать только отрицательными предикатами («негативная теология») или предикатами, обозначаемыми словом «вне». Это – не разум, но вне разума, это – не личное, но вне личности, и т. д.»[391]. Это странный вид персонализма, который видит самый глубинный уровень Бога как не личностный.

Если мы обратимся к Семену Франку, то увидим нечто похожее. Для него личностный аспект Абсолютного – это та сторона Непостижимого, которая проявляет себя в общении с человеком, тот «низший» аспект высшей «реальности», который известен нам как Бог в отношении Я-ТЫ. Опять же, глубинный аспект Бога, конечно, не является неличностным, но тем не менее он относится к категории, лежащей за пределами понятия личность (см. Непостижимое[392]). Аналогичная ситуация присутствует и во взглядах Соловьева. И более того, по Соловьеву спасение человека заключается в его растворении в единстве высшего Абсолюта. Таким образом, личный аспект человеческого бытия растворяется в Боге, где существованию любых различий наступает конец.

Приведем заключительный пример: Бердяев был хорошо известен как защитник абсолютной ценности человека и личного творчества. Он критиковал Франка и Соловьева за те черты, которые мы только что рассмотрели, в соответствии с которыми объединение человека и Бога приводит к растворению человека. Как и другие, Бердяев списывал это на счет того, что всеединство включает в себя человека и Бога, обесценивая обоих. Но ответ Бердяева не очень утешителен: для него и человек, и Бог ведут свое происхождение из добожественного первородного хаоса, откуда произрастает свобода. Таким образом, Бог не может предсказать пути человеческого творчества или контролировать зло, вытекающее из свободы (см. Смысл творчества[393]).

На таком фоне персоналистическое всеединство Карсавина представляет собой многообещающее и, пожалуй, уникальное (как охарактеризовал современный мыслитель И.И. Евлампиев) решение. Посмотрим, что же предлагает Карсавин.

По контрасту с тем, что мы только что видели, философия Карсавина поражает тем, что для него личность Бога не рассеивается под давлением настойчивого апофатического богословия, в итоге выливаясь во что-то транс– или сверхличное. Бог остается кем-то личностным. Причина этого кроется в том, что для Карсавина средоточие Божьей тайны и христианской веры заключается в личности и догматическом определении Бога, данном отцами церкви и церковными cоборами, как триединого Сущего. Таким образом, вопреки некоторым утверждениям, метафизика Карсавина движется очень реальными, а не исключительно post hoc и искусственными богословскими побуждениями. Конечно, углубление Карсавиным библейского и святоотеческого понимания Бога как личности питается современными источниками, но это не отрицает вышесказанного.