Читать онлайн «Христианский вызов». Страница 69

в. Как конкретная историческая личность Иисус демонстрирует реализуемость, по сравнению с которой идеи часто кажутся недостижимым идеалом, нормы — нереализуемыми законами, принципы и системы — далекими от реальности утопиями.

Сами идеи, принципы, нормы и системы не являются реальностью, они существуют для ее регулирования и упорядочения. Они не предлагают осуществления, но требуют его. Сами по себе они не имеют реальности в мире, они зависят от кого?то, чтобы реализовать их.

Однако историческая личность обладает неоспоримой реальностью, даже если ее можно интерпретировать по–разному. Нельзя оспорить, что Иисус Христос существовал, что он провозглашал совершенно конкретную весть, демонстрировал совершенно конкретный образ действий, реализовывал определенные идеалы, выстрадал и перенес совершенно определенную судьбу. В его личности, в его пути мы имеем дело не с неопределенной возможностью, но с исторической реальностью. В отличие от идеи или нормы историческую личность нельзя просто «превзойти» другой: она незаменима, всегда и для всех остается собой. Взирая на историческую личность Иисуса, человек может понять, что необходимо следовать ему и пройти до конца его путь. Следовательно, нам не просто навязывается императив: ты должен идти этим путем и быть оправданным и освобожденным. Предполагается индикатив: он прошел этим путем, и ты уже — взирая на него — оправдан и освобожден.

Только живая личность, а не принцип может воодушевлять всеобъемлющим образом. Лишь она может таким образом засвидетельствовать возможность реализации. Лишь она может побудить к следованию, вдохновляя и укрепляя уверенность в возможности также пройти этот путь и разрушая сомнение в собственных силах делать добро. Тем самым поставлен новый стандарт: не только внешняя цель, вневременной идеал, общая норма поведения, но реальность, исполненное обетование, которое только необходимо принять в полном доверии. Нормы требуют минимум, Иисус — максимум, однако все же так, что путь всегда остается в силах человека и соответствует его природе. Поэтому Иисус во всем, что он есть и означает, становится для человека не только светом и словом, но практически «путем, истиной и жизнью».

Тем самым Иисус действует как основополагающая конкретная личность: в своей наглядности, постижимости и реализуемости привлекая, требуя, воодушевляя. И разве эти самые слова — «свет», «слово», «путь», «истина», «жизнь» — не выражают ясно то, что является решающим для христианского действия, для христианской этики: критерий христианства, отличительно христианское, активно обсуждаемое proprium christianum[26]?

И в этике мы не найдем отличительно христианское в какой?то абстрактной идее или принципе, просто в каком?то образе мысли, смысловом горизонте, в новой предрасположенности или мотивации. Действовать по «любви» или в «свободе», действовать в свете «творения» или «исполнения» могут и другие — иудеи, мусульмане, гуманисты самого разного вида. Критерий христианского, отличительно христианского — это относится как к догматике, так и к этике — не есть абстрактное «нечто», не есть идея Христа, не христология или христоцентричная система мысли, но этот конкретный Иисус как Христос, как стандарт.

Вполне легитимно прослеживать автономное принятие этических норм и определять различные связи с другими системами норм. Так же легитимно выявлять в этике Иисуса различные традиции и констатировать общность с другими иудейскими или греческими учениями: не только простые этические указания (например, предписания о благоразумии), но и определенные высокие этические требования (например, золотое правило) никоим образом не были впервые предложены Иисусом, но их можно найти и в других традициях. Однако во всем этом легко упустить из виду уникальный контекст этических требований Иисуса, которые не являются одинокими вершинами и заостренными тезисами в груде не имеющих этической ценности положений, аллегорических и мистических спекуляций и пустяков, изобретательной казуистики и закостенелого ритуализма. Особенно легко упустить из виду радикальность и тотальность требованиий Иисуса: редукция и концентрация заповедей на простом и важнейшем (декалог, основная формула любви к Богу и ближнему), универсальность и радикальность любви к ближнему в служении без учета старшинства, бесконечное прощение, безвозмездный отказ, любовь к врагам. Важно то, что мы никогда не сможем полностью это понять, если не будем рассматривать это в целостности личности и судьбы Иисуса. Что это означает?

В музыке Вольфганга Амадея Моцарта можно обнаружить истоки его стиля и зависимость от Леопольда Моцарта, Шуберта, Иоганна Христиана Баха, Саммартини, Пиччини, Паизиелло, Гайдна и многих других, однако тем самым еще не разъясняется феномен Моцарта. Хотя он был тесно связан со всем музыкальным окружением и всей доступной музыкальной традицией и мы можем найти у него в удивительной универсальности и дифференцированном равновесии все музыкальные стили и формы той эпохи, можем анализировать «немецкие» и «итальянские» элементы, гомофонию и полифонию, возвышенное и галантное, непрерывность и контраст тем, и при этом не увидеть новое, уникальное, специфически моцартовское, то есть целое в его высочайшем единстве, коренящемся в свободе духа, самого Моцарта в его музыке.

Таким же образом и в этике Иисуса можно выявить и снова объединить разнообразные традиции и параллели, однако тем самым еще не будет разъяснен феномен Иисуса. Можно подчеркивать первенство и универсальность любви у Иисуса, в сравнении с иудейской этикой находить радикальность теоцентричности и концентрацию, интенсивность, обращенность вглубь этики Иисуса и одновременно демонстрировать новый смысловой горизонт и новые мотивации, однако при всем этом все же можно не постичь новое, уникальное в Иисусе. Новое, уникальное в Иисусе есть целое в его единстве, это сам Иисус в его деле.

Но и тогда мы только подходим к определению «отличительно Иисусова», и — здесь заканчивается аналогия с Моцартом — даже не приступаем к определению «отличительно христианского», хотя оно, конечно, основано на «отличительно Иисусовом». Это отличительно христианское, в частности в христианской этике, сегодня нельзя увидеть, если просто смотреть на благовестие Иисуса, на Нагорную проповедь (этика) и — как если бы с тех пор ничего не произошло — прямо переносить это в сегодняшний день. Между историческим Иисусом Нагорной проповеди и Христом христианства находятся смерть и воскресение, которые произошли в измерении действия Бога, и без которых благове_ ствующий Иисус никогда не стал бы благовествуемым Иисусом Христом. Таким образом, отличительно христианское есть целое в его единстве, есть сам этот Иисус Христос как благовествующий и благовествуемый, как распятый и живой.

Любая попытка сведения дела Иисуса Христа к делу, понятому исключительно как дело Иисуса, полагающая, что можно пренебречь измерением Бога в этом событии, не имеет окончательной убедительности. Тогда христианская этика также подвержена произвольному этическому плюрализму. Даже «этика Нового Завета» лишь с трудом достигает единства, если она рассматривает последовательно Иисуса, первохристианскую общину, Павла, остальной Новый Завет, как если бы было четыре новых евангелия, как если бы здесь можно было говорить о сопоставлении — богословском или историческом. И христианская этика также должна принимать во внимание, что ее фундамент уже положен и это не просто заповедь о любви, критическое отношение к миру, община или эсхатология, но только Иисус Христос.

То, что ссылка на это имя представляет собой что угодно, но не пустую формулу, в том числе и особенно для практики человеческого действия, постоянно демонстрировалось в этой книге и позволяет нам отказаться здесь от конкретизации и отослать читателя ко всему предшествующему материалу. Можно лишь процитировать недвусмысленные слова Дитриха Бонхеффера, который не только учил следованию, но практиковал его до самого конца: «Ничего кроме связи с самим Иисусом Христом, совершенно прорываясь сквозь любую программность, любую идеализацию, любое законничество. Никакое другое содержание невозможно, ибо Иисус есть единственное содержание. Кроме Иисуса ничто не имеет содержания. Он сам есть это содержание».

Здесь сразу необходимо предупредить о двух возможных недоразумениях.

Первое: Иисус был представлен как историческая фигура в своей наглядности, постижимости, реализуемости. Однако, несмотря на все это, личность и дело Иисуса никоим образом не становятся для каждого человека сразу настолько понятными и настоятельно очевидными, что от них просто нельзя отказаться. Напротив, эта самая наглядность настолько привлекательна, эта восприимчивость настолько требовательна, эта реализуемость настолько ободряюща, что человек видит себя поставленным перед необходимостью принять ясное и неизбежное решение, которое может быть только решением веры: довериться этой вести, принять его дело, следовать по его пути