Читать онлайн «След Сатаны». Страница 112

Прикованный к России крепкой цепью двухвекового геноцида чеченский народ вынужден вместе со своей непутевой метрополией переживать бесконечные политические катаклизмы, военные катастрофы и экономические крахи, которые обрушивались на Россию с роковой неизбежностью морского прибоя. Никто в Чечне никогда серьезно не размышлял, как они будут жить, обретя независимость, не имея ни сопредельных независимых государств, ни выхода к морю, ни даже судоходной реки. Лишь бы отделиться от России!»{761}

И. Бунич достаточно полно объяснил как побудительные причины, так и само стремление чеченцев любой ценой отделиться от России. Конечно, если бы политику России направляли и определяли честные, разумные и порядочные люди, то они сочли бы за благо отпустить на свободу народ, столь неистово жаждущий независимости и, возможно, даже извинились бы перед ним за чудовищные и кровавые дела своих предков. Что такое для России в материальном плане потеря клочка земли, равного среднему сибирскому району, когда она неохватно раскинулась на одной седьмой части обитаемой суши? Однако Россией никогда не управляли люди, которых можно было бы назвать разумными и порядочными. И меньше всего эти качества применимы к сегодняшним кремлевским властителям, которые, раздувшись от державной спеси, с безумным упрямством гонят на убой свою молодежь, уничтожая одновременно чеченский народ. Могут ли чеченцы испытывать желание жить в таком государстве и любить такую нацию? Только откровенный лицемер или слюнтяй с претензиями на интеллектуализм рискнет сегодня заявить, что между русской и чеченской нациями когда-нибудь сможет проявиться что-то, хотя бы отдаленно напоминающее взаимную симпатию. Палачи и жертвы никогда не отличались взаимным дружелюбием.

«О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».{762}

Звучит сильно, но слова эти написаны не каким-нибудь чеченцем, охваченным чувством патологической ненависти к русским, а великим русским писателем, классиком мировой литературы Л. Н. Толстым в повести «Хаджи-Мурат». Чтобы понять эти слова правильно, их нужно читать в контексте всей повести, с ее красноречивым описанием уничтожения русскими солдатами чеченского селения.

«Нелепая жестокость этих существ…» — вот ключевое словосочетание, объясняющее, почему чеченцы не любят русских. Чеченцам трудно понять, как можно без всякой необходимости, просто так, разрушать и сжигать дома, над постройкой которых трудились люди, вырубать сады и вытаптывать поля, за которыми старательно ухаживали человеческие руки, загаживать мечети, в которых люди молятся Богу? Как можно настолько не уважать человеческую жизнь, чтобы обрывать ее мимоходом, бездумно, без душевного усилия; как можно так презирать человеческий труд, чтобы в единый миг превращать в руины и пепелища любовно построенное и взращенное? На каком дне нравственного падения нужно находиться, чтобы воспринимать все это безумие как норму поведения?

Такими предстали русские перед чеченцами в XIX веке, когда их полчища явились завоевывать, сжигать, уничтожать край вайнахов.

А как в ответ на эти зверства поступали чеченцы, когда им удавалось захватить русское поселение или казачью станицу? Вот что писал об этом А. А. Бестужев-Марлинский, русский офицер и писатель в «Письме доктору Эрману»:

«„Могут (чеченцы) вторгаться в дома и уносить что поценнее, но не жгли домов, не топтали умышленно нив, не ломали виноградников. Зачем уничтожать дар Божий и труд человека“, — говорили они. И это правило горского „разбойника“ есть доблесть, которою могли бы гордиться народы самые образованные, если бы они имели ее».

Два мира, две цивилизации, два мировоззрения, отличные друг от друга как свет от тьмы, как добро от зла.

Через сто лет после событий, описанных Толстым, другой классик русской литературы А. Солженицын опять отметил ненависть чеченцев к русским:

«Тоже вот и чечены. Тяжелы они для окружающих жителей, говорю по Казахстану, грубы, дерзки, русских откровенно не любят».{763}

А за что «чеченам» было любить русских? За расстрелы и ссылки 1937 года? За поголовную депортацию 1944 года, когда более половины всей нации погибла от холода казахских степей, от голода, болезней и пуль конвоиров? За сожженные вместе с жителями селения Хайбах и Зумсой? За похороненных живьем в яме с горящим углем больных урус-мартановской районной больницы? За утопленных в холодных водах горных озер? И какой народ, пережив этот апокалипсис, был бы по отношению к своим палачам «вежливым, деликатным, и испытывал бы к ним чувство дружеской привязанности»?

А сегодня? Весь мир видел в кадрах кинохроник обугленные и разбитые в щебень чеченские города и села. Десятки тысяч мирных, абсолютно непричастных к военным действиям людей погибли под щедрым ливнем российских бомб, снарядов и мин. Только в Грозном уже выявлено более сотни мест массовых захоронений, ямы и траншеи, куда трупы сгребались бульдозерами. Вот лишь один из эпизодов этого безумного, пьяного народоубийства:

«Я подошла к школе. Там женщины вынимали из петли несколько повешенных мальчиков. На вид 1–3 класса. Дети от ужаса выбежали из здания. Их поймали и удушили на проволоке. Глаза вылезли из орбит, лица опухли и стали неузнаваемы. Рядом была куча сгоревших костей, останки еще, примерно, 30 школьников. По словам очевидцев, их также повесили, а потом сожгли из огнемета. На стене чем-то бурым было написано: „Музейный экспонат — будущее Чечни“. И еще: „Русский медведь проснулся“. Больше я никуда идти не могла. Вернулась домой. От дома остались только стены. Остальное сгорело. Мы с Асей собрали в клеенку и газетную бумагу пепел и кости дяди Насреддина и Раисы. Дядя прожил 47 лет, а Раисе в июле должно было исполниться 23.

Я хочу, чтобы все знали: да, нам невыносимо жалко наших погибших, но нам жаль и Россию. Что будет, когда убийцы, насильники и наркоманы, бесчинствующие сегодня на нашей земле, вернутся на родину? И еще я не понимаю, как вы можете жить, зная, что сейчас ваши военные живьем сжигают из огнеметов наших детей? На глазах у родителей давят ребенка БТРом и кричат матери: „Смотри, б…, не отворачивайся!“ Как вы после этого глядите в глаза своим матерям, своим женам, своим детям?»{764}

Возможно, вскоре объявится новый классик русской литературы, который тоже, с оттенком удивления зафиксирует нелюбовь чеченцев к России. Ему не мешало бы уже сегодня приехать в Грозный и прочитать надпись, открыто красующуюся на воротах здания горгаза у Беликовского моста, в котором живут российские солдаты: «Бюро похоронных услуг для чеченцев». Как же это назвать — конституционным порядком или порядком морга?

Более тысячи лет назад византийский писатель, дьякон Игнатий писал о русских:

«Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия; зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный на деле и по имени народ… достигли, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы… Убийство девиц, мужей и жен, и не было никого помогающего, никого, готового противостоять».{765}

А вот описание другого похода русских на Константинополь. Оно принадлежит перу патриарха Фотия:

«Я вижу, как народ, грубый и жестокий, окружает город, расхищает городские предместья, все истребляет, все губит — нивы, жилища, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей — всех поражает мечом, никого не жалея, ничего не щадя…

Народ неименитый, народ несчитаемый ни за что, народ, поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, не замеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь траву или тростник или жатву, — о какое бедствие, ниспосланное нам от Бога! — не щадя ни человека, ни скота, не снисходя к немощи женщин, не жалея нежности детей, не уважая седину старцев, не смягчаясь ничем, от чего обыкновенно смягчаются люди, даже дошедшие до свойства зверей, но всякий возраст и пол поражая мечом. Можно было видеть, как младенцы, отторгаемые от сосцов, лишаемы были молока и самой жизни и готовым гробом для них были — увы! — те скалы, о которых они были разбиваемы, а матери жалостно рыдали и были закалываемы вместе с разрываемыми и трепещущими перед смертью младенцами, жалко было слышать, еще жалостливее было смотреть и гораздо лучше молчать, нежели говорить об этом варварстве, заслуженном более совершающим его, нежели потерпевшим. Эта свирепость простиралась не только на человеческий род, но жестоко умерщвляла и всех бессловесных животных: волов и лошадей, птиц и прочих животных, какие только попадались; лежал вол и около него человек, дитя и лошадь получали общую могилу, женщины и птицы обагряли кровью друг друга. Все было наполнено мертвыми телами».{766}