Читать онлайн «Хроника стрижки овец». Страница 61

Но зато храбрости хватает, чтобы не отдать кесарю его динарий.

Динарий нам самим нужен. Мы его вообще никому не дадим.

Задали вопрос, считаю ли я страны колонизаторы: Англию и т. п. – демократическими. Конечно, считаю – но, помимо этих стран, существовали и демократические Афины времен Перикла, полис, в котором тоже использовался рабский труд. Демократия – это просто форма организации общества, одна из форм, но совсем не цель развития, это лишь инструмент, который используют.

Целью развития может являться здоровье общества, забота о стариках, образование молодежи, опека бездомных, развитие ремесел – а форма правления сама по себе целью не является. Скажем, может быть цель – привезти лекарства бабушке, а трамвай – это лишь средство, чтобы к ней доехать. И то, что все общество начинает бороться не за здоровье бабушки, но за трамвай, на котором к ней можно приехать, – это, конечно, помешательство. Трамвай может быть хорош или плох, сломан или цел, но это лишь трамвай – не больше. В странах старой Европы (или в Америке, которая именно так и строилась) определенные права горожан, выборная система парламента, взаимодействие цехов – были выработаны веками; в Индии же, например, – такой формы дискуссии горожан не существовало; внедрить ее волевым методом – невозможно. И совершенно ни к чему. В Индии гораздо нужнее продукты и лекарства. Демократическая Англия никогда это и не пыталась сделать: Англия охотно принимала у себя индийских раджей, которые били по пяткам тысячи подданных, чтобы выколотить рупии на покупку дворцов в Кенснгтоне; она же принимает российских воров, обокравших население своей страны, объявляющих при въезде в другую страну, что они верят в демократию. Англичане, конечно же, понимают, что это нонсенс, но в отличие от безумных россиян не относятся к этому серьезно – для них демократия не есть вопрос веры: это просто устройство их трамвая, который едет – впрочем, не очень быстро.

Демократия – это вообще не вопрос веры: трамвай либо работает, либо его надо чинить. Но даже очень хороший трамвай ходит только там, где есть рельсы и ток, – а по степям и пустыням не ходит. Но вера в трамвай тем не менее живет.

И со временем вера в трамвай подменяет заботу о бабушке – делает последнюю совсем ненужной.

Когда в 1983 году я подал заявление о выходе из рядов ВЛКСМ, оказалось, что быть исключенным из комсомола не так просто.

Войти в сообщество верных легко, а выйти – проблема.

Объяснили, что я предал коллектив. Председатель низовой комсомольской ячейки Елена Буланова сказала, что я поставил свои интересы выше интересов наших товарищей. Чем ты лучше остальных? На субботники ходить не нравится? На демонстрации? На собрания? Никому не нравится – но это обязанность, понимаешь? А теперь из-за тебя все получат выговор. Ты предал друзей.

Своей волей Буланова не могла исключить меня из комсомола – оказалось, что по уставу надо явиться в райком ВЛКСМ на улице Готвальда, изложить причину своего демарша.

В райкоме ВЛКСМ нас пригласили в кабинет первого секретаря.

За столом, покрытым красной материей, сидела комиссия, меня разместили за маленьким столиком напротив.

Секретарь низовой ячейки Буланова сидела на стульчике сбоку – прорабатывали в основном ее: не уделяла внимания, не привлекала к участию, не вела разъяснительную работу.

Обратился секретарь райкома и ко мне: посетовал, что я редко посещал собрания коллектива и потому не знаком с истинными целями передовой молодежи. Мне предложили не скрывать, в чем мои разногласия с общественностью, – изложить все честно на бумаге.

Я написал на бланке: «Прошу исключить меня из рядов передовой молодежи по причине природной склонности к одиночеству».

И меня исключили.

Затем случилась «перестройка» – секретари комсомольских ячеек стали брокерами и менеджерами, они приняли ценности демократии как свои. И до того почитывали Мандельштама, а теперь сделались издателями мемуаров Надежды Яковлевны, правопреемниками расстрелянной большевиками культуры. Возник комсомол нового типа, прогрессивный ВЛКСМ, – тем более приятный, что зарплаты у теперешних колумнистов и телеведущих в разы больше, нежели у серых чиновников на улице Готвальда.

Сцена в райкоме воскресла в моей памяти на процедуре вручения премии Нацбеста, когда ведущий церемонии – конферансье Артем Троицкий обратился ко мне с разоблачительными упреками со сцены. Причиной был мой роман «Красный свет» и критика прогрессивной интеллигенции, содержащаяся в романе.

Сходство ораторов было в фамильярной интонации: «Вы, Максим, мало посещали наши собрания», в содержании парт-проработки.

«Если бы вы, Максим, уделили должное внимание лозунгам прогрессивной интеллигенции, вы не совершили бы роковой ошибки. Прежде в романе «Учебник рисования» вы критиковали арт-общество, и это было смешно, но сегодня вам изменило чутье – вы критикуете само демократическое движение – а это, товарищ, недопустимо».

Как и тридцать лет назад, я сидел перед выступающим секретарем, и ответного слова мне на давали. Со сцены объяснили, что я откололся от коллектива, не понял новых ценностей.

Впрочем, новых ценностей у комсомола нет – новые комсомольцы не отличаются от комсомольцев брежневских времен. Вы полагаете, тогда говорили о целине и БАМе? Что вы! Комсомольцы ценили ровно то же самое, что ценят комсомольцы-конферансье сегодняшнего дня: рок-ансамбли, Энди Ворхола и журнал «Плейбой». Прежние комсомольцы так же трунили над бородатым Марксом, презирали быдло-народ и стремились на курорты. Разницы ни малейшей.

Я выходил из комсомола в 1983-м совсем не потому, что ненавидел субботники, а потому, что тошнило от жирногубых юношей, обсуждающих «битлов» и жрущих чебуреки.

Принято говорить, что комсомольцы тех лет перекрестились, – но они всегда были прогрессивными: ценили разрешенную свободу и комфорт. Новый уровень комфорта и олицетворяет новые ценности, именно их и отстаивают.

И снова в общество вполз привычный страх – нельзя отрываться от коллектива. Оторвешься – и новых ценностей не получишь. Как боялись прежде, так боятся и теперь; трусят сказать слово поперек мнения низовой ячейки, боятся оскандалиться перед секретарем: а вдруг не одобрят? не позовут в кафе? исключат из редколлегии? лишат покровительства? телеведущий осудит? И трусость, леденящая кровь трусость, сковала прогрессивное общество: среди сторонников демократии нельзя иметь независимое от кружка мнение. Вы можете быть православным или мусульманином, но обязаны разделять веру в рынок и демократию, это поважнее «Отче наш» и «Аллах акбар». Православные из числа новых комсомольцев охотно присягают безбожному олигарху – но так было и прежде, когда комсомольцы прямо с заутрени спешили на партсобрание. Ничего не поменялось: за чебуреки – чего только не отдашь.

Когда в 2005 году я носил по редакциям свой первый роман «Учебник рисования», степень разрешенного вольнодумства в обществе была значительно ниже. Так, издатель Пархоменко рекомендовал изъять из романа критику правительства, карикатуры на Ельцина и Путина, предлагал грамотного политического редактора; другой либерал (из сегодняшних фрондеров) объявил, что критиковать Путина нелепо: он играет в нашем обществе роль императора Августа – способствует стабильности и прогрессу. Именно так, этими словами – письма сохранились.

«Учебник рисования» все-таки вышел, автора упрекали за карикатурное изображение Горбачева, Ельцина, Путина и его свиты; тогда чувство разрешенной корпоративной свободы, которое Мандельштам именовал «разрешенный воздух», еще не вошло в упитанную грудь новых комсомольцев.

Не то теперь. Теперь разрешенное вольнодумство брокера и отвага конферансье изумляют воображение. Теперь комсомольцы говорят не только от имени «битлов», «Плейбоя», маркетинга и франчайзинга – но от имени замученных в ГУЛАГе, от имени погибшего Мандельштама и затравленного Пастернака. Они, конферансье, присвоили себе память тех, кого не подпустили бы к своей сегодняшней тарелке с чебуреками.

Из нового комсомола я тоже вышел – и написал развернутое заявление об уходе.

Мой роман «Красный свет» вызвал раздражение; в низовых ячейках и в райкоме высказались недвусмысленно – это графомания, предательство идеалов, поклеп на свободомыслящую интеллигенцию в духе приснопамятного романа Шевцова «Тля».

Так принято сегодня: любую насмешку над собой комсомольцы сравнивают именно с «Тлей» Шевцова, а не с «Золотым теленком», не с рассказами Зощенко, не с сатирой Эрдмана, Булгакова, Горенштейна, Зиновьева, Грибоедова. Мещанину важно чувствовать себя оболганным – а не осмеянным.

Шевцов над интеллигенцией не смеялся, совсем нет. Иван Шевцов писал мелодраматическую повесть – донос на западничество. «Тля» – это донос на художника Фалька и писателя Эренбурга, выведенного под фамилией Барселонский (Эренбург сражался в Испании, отсюда фамилия). Когда сегодняшний либеральный мещанин говорит, что его оболгали, как в романе «Тля», то прелесть сравнения в том, что он уподобляет себя Эренбургу и Фальку.