Читать онлайн «Приключения сомнамбулы. Том 2». Страница 204

У камина красовалась композиция из длинных берёзовых поленьев, изящных кованых подставок для раскаливания игл.

Стройная негритянка в чёрном кожаном бюстгальтере и чёрных кожаных трусиках размещала на полках оловянных, хитроумно спаренных человечков, с полок – к услугам гостей – соблазнительно свисали бичи, плети.

Вывеска-щит, «Лобстеры в свинине», наконец-то укреплённая и подключённая, засветилась; розовое на синем, фирменные цвета, – догадался Соснин.

И по какой-то прихоти шагнул за угол.

За выщербленным, с задраенными толем пробоинами торцом панельного дома сиял салон татуировок, в креслах с откинутыми спинками полулежали, обнажив разные части тел, клиенты с клиентками, над ними колдовали с наколками-иголками выхоленные, юные, с тонкими выйками мастерицы в пёстрых халатиках – наборы миниатюрных орудий и пузырьков, бередя фантазию, мерцали на круглых, придвинутых к каждому рабочему ложу, стеклянных столиках. Сделал ещё несколько шагов, поднял глаза и увидел Мисхорский пляжик с чугунной девушкой, горевавшей у разбитого кувшина, фоном – лиственное кипение, туи и кипарисы, подрумяненный трезубец Ай-Петри. И – исток платановой аллеи, Гагра? Это был тропический оазис гигантского аквапарка, бородатые электронщики из наладочной команды весело разгоняли волну; вспениваясь, бежала, бежала к гальке, раскиданной по телесно-розовому банному мрамору.

– Женщины той осторожная тень в хвое твоей затеря-я-ялась… – с дрожью в голосе запел на выставленном в витрине аквапарка экране, клонясь к гитаре, престарелый бард, ничуть не похожий на Окуджаву.

– Кризис, а фестиваль свой безголосый рекламируют, не отменили.

– Дело молодое, они там на озёрах живут, в палатках.

– Одни ж старики поют.

– А молодые – целуются-обжимаются, ха-ха-ха, вон сколько их… какие бабы!

– Ель, моя ель…

– Лето, он про ель.

– Им, что летом, что зимой – танцы-шманцы-обжиманцы давай!

Волна зашипела, зацокали камушки.

Да, то, что он в безотрадном своём состоянии, вытолкнутый, вдруг в полутьме увидел, оказывается, было не галлюцинацией, а обычным отражением в зеркалистых стенах, ибо «Сон»-«Сони» располагался чуть ли не впритык к аквапарку «Камелия», к его фасадному витражу-слайду. Неужели аквапарк появился, пока сам он торчал перед телеячейками? Чувства притупились, мысли замедлились, как под наркозом, когда реальность, самая примитивная и грубая, делается неправдоподобной? Но откуда взялась арка Новой Голландии с закатно-рассветным небом? И куда исчезла щебёнка? Отчётливо видел щебёнку на обочине при свете фар. Есть же люди, которые не ходят кругами, – неожиданно подумал Соснин и сразу подыскал объяснение спрямлённости их маршрутов: да, есть, но это пока незрелые линейные люди, преимущественно – юные. Да, пока ты не отягощён прошлым, ты несёшься по прямой, вперёд и только вперёд, ещё не понимая, что спешишь к самому себе в попеременных наплывах то тумана, то ясности, и вдруг – раньше ли, позже – оглядываешься, и всё чаще начинаешь испытывать крутящие позывы памяти, настойчиво замыкающие в конце концов в круг твой жизненный путь.

– А прошлое ясней, ясней, ясней, – долетело с экрана; пел – мертвец… или мертвеца старательно перепевали живые?

– Долой Ельцина! Долой преступный режим, виновников кризиса на нары! Верим Примакову с Лужковым! – покрикивали, ходя по кругу, манифестанты.

– Нас спас кризис, спас, и жизнь вновь продолжается, поймите, лопнул долговой пузырь, упал рубль и, точнёхонько следуя законам монетаризма, – потряс над буйно-понурыми головами «Ekonomistom», – мы поднимаемся! Слепя круглыми очочками, втолковывал бедно одетым крикунам с плакатиками курчавый, чернобородый человечек, в котором Соснин с необъяснимой радостью узнал Эккера. – Смотрите, мы возрождаемся, – Эккер, как цирковой чародей, ласкающе-обводящим жестом огладил кристаллы «Сон»-«Сони» и аквапарка с прибоем и кипарисами, – мы возрождаемся, а нас тянут к дикости, изоляции.

– Ишь, уши заговаривает.

– Банковские вклады накрылись, денежки увели.

– На япошек, маскирующих еврейский капитал, вкалывать?

– Хоть японский пусть будет капитал, хоть еврейский! Но где наличность? Зарплату выдали зонтиками! Прикажете на панель идти торговать? – наседала на Эккера густо накрашенная особа.

– Эмиссия смерти подобна! Это наркотик! А неплатежи победим, вот абсолютно реальный график, – раскатал, как свиток, «Финансовые Известия».

– Скажите, как же… плывун… как юбилей… успеют ли к юбилею? – приблизился к Эккеру, робко спросил Соснин.

– Ну, это, знаете ли, за гранью! – возмущённо воскликнул Эккер, явно уловивший в обречённо запинавшейся речи Соснина что-то опасное, угрожающее его просветительской миссии, – вы не желаете слушать аргументы, но, я, независимый наблюдатель, сужу непредвзято, я говорю, что мы собираем камни, возрождаемся, возрождаемся на глазах, вы… посмотрите по сторонам, увидите, как меняется жизнь! А про юбилей я больше не могу слышать! – рот Эккера капризно смялся. Близоруко, с сожалением, уставился в Соснина, снова обводяще взмахнул рукой.

Пока внутренние голоса-подстрекатели толкали оценивать странности своего поведения взглядом со стороны, всё же проследил за эккеровским жестом и увидел за стеклом французской кондитерской, встроенной в аквапарк «Камелия», Ойсмана: преспокойно-довольный, попивал кофе с зелёным ликёром; на тарелочке сочно темнел початый клин пражского торта.

В свою очередь, проследив за взглядом Соснина, от двери кондитерской отделилась смазливая девица, прибранная под Марианну, и, благоухая цветочной водичкой, вручила рекламку: «Круглосуточно! Горячие круассаны – к холодному пиву!».

Не успел отметить странной согласованности жестов, взглядов и ответных на них реакций, как внимание его привлёк… хотя нет, сперва внимание привлёк интерьер кондитерской, насквозь просматриваемой, – в ней, вовсе невысокой, ловко имитировался фрагмент нефа готического храма с обрубком тёсаного пилона, нависанием над столиками сетчатых сводов, сверканием стрельчатых витражей и асимметричным трибунным возвышеньицем на манер клироса, залицованного тёмным и благородным деревом.

Итак, подивившись распластанности интерьера «под готику», обратил внимание ещё и на одетого со старомодной тщательностью сморчка более чем преклонных лет; медленно, еле передвигая ноги, приближался к кондитерской, и вдруг сделал танцевальное па, изящной лакированной тросточкой смахнул со своего пути окурок, у входа ласково, явно с французским шармом, потрепал за щёчку символическую девицу-Марианну, опустил в музыкальную шкатулку монетку, запели райские птицы. Встречать игривого сморчка кинулся из-за столика Ойсман, они обнялись, троекратно, по-русски, расцеловались. Тут появилось милицейское оцепление, охрана, подъехали чёрные машины и прошелестело: министр юстиции… министр юстиции… и тут же Ойсман, Стороженко и несколько театрализованный Веняков – несомненно, тросточку себе на локоть повесил он, кто же ещё! – двинулись к клиросу, вспыхнули в глубине белые-пребелые солнца, засияло бирюзой волнение аквапарка.

– Какая-то таиландская контора вложилась, а ФСБ – соинвестор с гарантиями.

– И фитнес-клуб с фондом «Устои» вдобавок инвестировали под льготы на малый бизнес, всем миром под крышей ФСБ скинулись – и отгрохали! Владыко Никодим окропил, теперь торжественно, с музыкой, открывают, телевизионщики готовятся к прямым включениям, – объяснял посвящённый.

– Жизнь продолжается, – кивал оптимист.

– Если тем, кто душит, давать на лапу, – уточнял скептик.

Громы и молнии плеснули из салона игровых автоматов.

Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, – не унывал Розенбаум.

А-а-а, понял! Понял! За стеклянную грань выстроенной на деньги таиландской конторы и ФСБ французской кондитерской уводил ещё один слайд – величавый силуэт узко, по краям фланкирующих тосканских колонн, срезанной арки, силуэт на бледно-розовом небе; в арку приглашали войти, купить голландского сыру.

Манифестанты тем временем возобновляли кружение с плакатами по грязи.

Эккер завершал хождение в народ – яростно сунул в урну свёрнутую в трубку газету, вытер о траву туфли.

Выбравшись из хоровода нелепиц и совпадений, Соснин внимательней осмотрелся. Окрестные руины и в самом деле неуловимо менялись, контуры их словно оплыли, сгладились, торчки и пучки ржавой арматуры тут и там обрезали, успели подрасти деревца, кусты, наклонные плоскости разбитых панелей были присыпаны землёй, принесённой ветром. И сырые чёрные дыры с гробами, что зияли прежде в грудах крупных бетонных обломков и кирпичного боя, чем попало замуровали, кое-где, обозначая могилы, высадили анютины глазки и маргаритки, положили плиты из мрамора и гранита, в расщелинках между плитами зазеленела трава, у въезда в новый паркинг торгово-развлекательного центра, расположенный под руинами с могильными плитами, мечтательно покачивались в лужицах мазута и цементной пыли ромашки. В маленьком палисаднике, разбитом перед землянкой со сказочной, увенчанной скворечником трубой, Соснин увидел девочку с лейкой, венком полевых цветов, когда пригляделся, так как был смущён её неподвижностью, понял, что перед ним не живая девочка, а изящный трогательный бронзовый памятник заботливому ребёнку. Заметил и монтажные краны, не только нарисованные, но и шевелившие стрелами. Да, многое менялось. Осторожно огибая краснокирпичные замки с башнями, изумрудно-зелёными угодьями для гольфа и конной выездки, стеклянные сводики растекались по неряшливой лощине, причудливо оконтуренной ветхим забором, чьи ближайшие секции кренились под мощной рекламою шипованных шин Пирелли. Поблескивали, растекались… прозрачные стеклянные кровли там и сям накрывали уже руины.