Читать онлайн «Останкинские истории (сборник)». Страница 159

– Какого канкана? Какого Парижа? – удивилась Любовь Николаевна. – Наши края тверские!

– Не очень верится, – сказал Михаил Никифорович.

– Будет случай, убедитесь, – пообещала Любовь Николаевна. – А пока катитесь на свою раскладушку! Или хотите, я вам всю посуду перебью?!

– Неприятно было бы применять к вам силу… Но все же! – И Михаил Никифорович сделал решительное движение в сторону Любови Николаевны.

– Не подходите ко мне! И руки уберите! – воскликнула Любовь Николаевна. – И не думайте выталкивать меня в шею! Не имеете права! Я здесь прописана!

– Это вы лейтенанту Куликову, участковому, расскажите, уже было, племянница, мол, и всякое такое…

– Я вам не племянница. Я вам жена.

– То есть? – замер Михаил Никифорович.

– Жена. И успокойтесь, – устало сказала Любовь Николаевна.

– Какая жена?

– Обыкновенная. Любимая, – сообщила Любовь Николаевна. – Могли бы и привыкнуть. Все бумаги я храню в порядке. Вот.

Любовь Николаевна как была в шляпе с перьями, так и отправилась в комнату, а вернулась оттуда в коридор с синей кожаной папкой. На папке было вытиснено: «VII Всемирный конгресс орнитологов».

– Вот смотрите, – сказала Любовь Николаевна.

Михаилу Никифоровичу был предъявлен паспорт Любови Николаевны и свидетельство о браке, из которого следовало, что документ этот, возникший в отделе загса Дзержинского района г. Москвы (имелись и печати, и кудрявая подпись заведующей бюро записей гражданского состояния С. Бодуновой), отправил в житейское плавание по семейным волнам Михаила Никифоровича и Любовь Николаевну Стрельцову. И паспортом Любовь Николаевна объявлялась именно Стрельцовой, а не Кашинцевой, на девятой же странице поминался и сам Михаил Никифорович, с кем у владелицы паспорта был зарегистрирован брак. Что уж говорить о месте жительства Любови Николаевны! Улица академика Королева, прописка постоянная.

– Вы листайте, листайте, – поощряла опешившего Михаила Никифоровича Любовь Николаевна. – Все посмотрите. Чтобы потом не удивляться.

Однако не удивление было теперь главным в чувствах Михаила Никифоровича, не удивился он даже и увидев на одной из страничек паспорта Любови Николаевны штамп «Военнообязанная».

– И не вздумайте порвать документы! – предупредила Любовь Николаевна. – Они восстановятся.

Из синей же папки явился и паспорт Михаила Никифоровича. Был он в неожиданной для владельца кожаной обложке со словом «раsе», видно, что таллинской или рижской выделки. «У вас теперь и бумажник такой же есть», – сообщила между прочим Любовь Николаевна. Вот в паспорте Михаила Никифоровича присутствовала Кашинцева, с ней он вступил в брак. «Смотрите, Михаил Никифорович, изучайте свое семейное положение и гражданское состояние». «А дети от вас у меня не вписаны?» – поинтересовался Михаил Никифорович. Нет, детей в его паспорте не было.

– Я так и думал, что вы… – сказал Михаил Никифорович.

– Всегда ли вы так думали, Михаил Никифорович? – спросила Любовь Николаевна. – Нет, не всегда.

Глаза ее были лукавыми.

– Вы надо мной не насмехайтесь! – взъярился Михаил Никифорович. – Вы…

– Вы себя-то оцените, – сказала Любовь Николаевна. – На себя-то, Михаил Никифорович, взгляните со стороны. Вы-то как и кем живете? Ваша первая жена, Тамара Семеновна, мне говорила…

– На себя и со стороны – это потом, – сказал Михаил Никифорович. – Это завтра… А сейчас – вот что!

И он стал рвать предложенные ему для знакомства документы. Даже кожаную обложку паспорта, таллинскую или рижскую, разорвал в свирепости Михаил Никифорович, будто был Никита Кожемяка, одолевший на днепровском берегу змея-людожора. «Рвите! Рвите! – радовалась Любовь Николаевна. – Рвите! Мои-то восстановятся, а ваше удостоверение личности гражданина – нет, вы будете ходить в отделение милиции, заплатите десять рублей штрафа, вам придется фотографироваться, а получите новый паспорт – и там опять будет вписана негодная, ненавистная, стервозная Любовь Николаевна Кашинцева!»

– Это посмотрим! – грозно сказал Михаил Никифорович. – А теперь вот что!

При этих словах Михаил Никифорович схватил Любовь Николаевну за шиворот и поволок к двери. На флотах доводилось ему передвигать и не такие тяжести. Любовь Николаевна не противилась и не оборонялась, будто забыла о своих силах, а может, ей были приятны усилия Михаила Никифоровича.

– А теперь вот что! – повторил Михаил Никифорович, левой рукой отжал защелку замка, правой же вышвырнул Любовь Николаевну на лестничную площадку из квартиры вон, поддав при этом коленом драгоценный зад самозваной супруги. Увидев туфли, бросил их вдогонку хозяйке, дверь захлопнул, опустил с грохотом крепостные ворота. Тут же вспомнил, что где-то уже швыряли туфли вслед выдворенной женщине. Где, кто, отчего он вспомнил об этом, Михаил Никифорович не знал.

– За вещами не вздумайте являться сами! – громко сказал Михаил Никифорович. – Унесите их ветром.

Любовь Николаевна ему не ответила.

Михаил Никифорович подумал, что, может быть, сейчас она и уносит ветром из его квартиры московские приобретения. Он и любые свои вещи, какими она привыкла пользоваться, телевизор в частности, был готов отдать Любови Николаевне. Михаил Никифорович прошел в комнату с телевизором. Нет, все в комнате было на месте. «Гордая все же», – подумал Михаил Никифорович. Но он не был намерен смягчать отношение к Любови Николаевне. Вот ведь, вспомнил он, они еще, наверное, и с Мадам Тамарой Семеновной спелись, с первой, видите ли, женой!

А в дверь стали грубо колотить. Похоже, кулаками и ногами. (Ключи Любови Николаевны висели на гвозде в прихожей.)

– Откройте! Откройте сейчас же! – кричала Любовь Николаевна. – Что вы себе позволяете! Откройте! Я сейчас весь дом на ноги подыму! Всю общественность! Жену в дом не пускают!

– Вы сначала дом найдите, – сказал Михаил Никифорович, – в котором вы жена.

Впрочем, негромко сказал он, вышло, что скорее для себя сказал, нежели для Любови Николаевны. Старания ее вернуться к нему несколько удивили его. Совсем, видимо, нет у нее в Москве пристанища, подумал Михаил Никифорович. И жилье-то у него по нынешним интересам было скромное, если не убогое, отчего оно стало так мило Любови Николаевне? И удивляло Михаила Никифоровича то, что Любовь Николаевна колотит кулаками и ногами в дверь. Что для нее были ключи и замки! Если ей так не терпелось вернуться, она и стены могла рассечь или хотя бы пронестись сквозь них. Что же ей взывать к общественности? Но, может быть, она должна была соблюдать установленные правила, оттого и барабанила в дверь и кричала… Или она просто дурачилась?

– Я милицию вызову! – кричала Любовь Николаевна. – Я им синяк под глазом предъявлю и следы побоев на теле! Вас упекут надолго! Это же надо, люди добрые! В ночь, в мороз выгнать женщину, жену из дома, босую, на улицу, на панель!

– В какой еще мороз? – сам того не желая, сказал Михаил Никифорович. – Ну и скандальная вы женщина!

«Да и если бы женщина, а то ведь… Прав, наверно, был Филимон, когда говорил, что она…» – подумал Михаил Никифорович.

– Чепуху говорил ваш Филимон! – яростно воскликнула за дверью Любовь Николаевна. – И клыков у меня нет! И хвоста нет – в этом-то вы могли убедиться! Открывайте сейчас же!

– Никогда, – сказал Михаил Никифорович.

Он пошел в комнату, сел на диван. Но комната принадлежала Любови Николаевне, это он ощутил сразу. И запахи в комнате были ее. Запахи влажного деревенского утра, парного молока, весенней ольхи, желтых кувшинок в чистых струях лесной речки. «А ведь мне без нее будет тошно», – подумал вдруг Михаил Никифорович.

– Михаил Никифорович! – услышал он голос Любови Николаевны. – Не злите женщину! Отворяйте двери! Не вводите жэк в расходы!

Любовь Николаевна будто в комнате находилась, никакие бетоны, никакие стены и переборки, никакие кирпичи не искажали, не утишали ее доверительных просьб.

– Мое решение окончательное, – сказал Михаил Никифорович.

– Ну ладно! – пригрозила Любовь Николаевна. – Ну смотрите!

И дом сразу же вздрогнул. Немецкая люстра с пятью рожками принялась раскачиваться, диван, на котором сидел Михаил Никифорович, поехал к окну, а внутри Михаила Никифоровича начались перемещения. Впрочем, безобразия скоро прекратились.

Михаил Никифорович вышел в прихожую, приоткрыл дверь. Любовь Николаевна пропала. Михаил Никифорович прошел на лестничную площадку. Черная дерматиновая обивка двери была измята, пробита нежными пальцами Любови Николаевны, кое-где висела и клочьями. Искорежена была металлическая сетка шахты лифта. Погнутыми оказались и многие планки лестничных перил. «Озверела, что ли, она?» – подумал Михаил Никифорович. Очумевшие жильцы кто в чем, видно, что из постелей, выскакивали из квартир, некоторые с малыми детьми, спешили вниз, на улицу, на твердь земли и асфальта, гадали, звонить ли сейсмологам, не повторится ли толчок. И Михаил Никифорович не мог бы сказать, повторится толчок или нет.