Читать онлайн «Избранные записи». Страница 164

Я далёк от всяких мистических предположений и не люблю во всём усматривать знаки, но жуку я обрадовался. Таких жуков не встретишь в музеях. А ещё он явился важным и серьёзным поводом покинуть кабинет. Мы оба были здесь непрошеными гостями. Я подобрал жука, немедленно вынес его из дома, подбросил, и он улетел.

Ещё мы осмотрели баню. Баню Андрей Арсеньевич построил не в двух шагах от дома, а серьёзно поодаль, совсем близко к реке. То, как стоит баня, ясно говорит о том, что тогда, когда её строили, никто поблизости не жил и земля не была порезана на участки. Её построили там, где понравилось.

Баня большая, даже очень большая. Не приземистая, высокая, с высоким крыльцом, с этого крыльца открывается прекрасный вид на тихую реку и ветхий мосток, который когда-то был неветхим. С него, очевидно, окунались в реку после парной. Предбанник большой, со столом, скамьями. Видно, что баня была любимым и не повседневным ритуалом, но праздником и радостью. Парная просторная, в ней много воздуха, полки удобные, железная печь диковинной конструкции, которую я не понял. Печь совсем ржавая, но, думается мне, протопить её не так уж сложно. Всё сделано основательно.

Хранительницы рассказали, что баня была шумным и весёлым делом. Ходили в баню вместе женщины и мужчины, в купальных костюмах. Важны были беседы как в парной, так и за столом. А какие люди бывали в бане! Какие люди! Конечно же, те, которые во многом и были сутью того времени… Сейчас баня в плачевном состоянии, но она не утрачена. Она вполне подлежит реставрации и восстановлению. Если заменить какие-то брёвна и крышу – ещё вполне…

Однако соседи вплотную к ней пристроили свои помывочные строения и разухабистые беседки. Той радости и свободы соприкосновения и встречи с рекой, речными запахами, небом, деревьями и радости свободного, шумного общения восстановить уже не удастся. Слишком дачно-типичны и убоги соседские постройки. Слишком вплотную они нагромождены.

А потом в дом принесли хлеб, порезанное сало, какие-то консервы, немного колбаски, бутылочку водки, а у меня с собой была бутылка отличного сицилийского вина. Мы уселись за столом, в который упирается входной коридор. Мне предложили сесть на место Андрея Арсеньевича – на средний стул у правой стены. От этого предложения я не отказался. Наоборот, я радостно сел на это место, увидел дом с той точки, с которой он его видел. И выпил рюмку водки и закусил. Возможно, именно из той рюмки…

Для вина в доме штопора не нашлось. Точнее, нашёлся совсем старый, из тонкой, можно сказать, проволоки, скрученной в спираль. Я помню эти штопоры из детства и юности. Ими легко открывались бутылки тогдашнего молдавского вина и азербайджанского портвейна. С хорошей, длинной и плотной итальянской пробкой штопор не справился. От усилия он выскочил из пробки, слегка её раскрошив.

Мы, конечно, открыли бутылку, и вино было выпито из совершенно не предназначенных для вина стаканов. На мой вопрос, что любил выпить Андрей Арсеньевич, я получил ответ, что он любил хорошее вино, но оно было редкостью. И водку любил, хорошую…

А чуть позже были рассказы про то, как друзья привозили с собой и хороший коньяк, и лучшее из возможного тогда вино, и друзья-то всё именитые и прекрасные. А потом они ходили за несколько километров в другую деревню, где покупали портвейн на розлив – такой, какой нынешние поколения даже представить себе не смогут. Однажды даже был куплен портвейн, в котором плавало много мух, но он не был вылит, а был, не без философских рассуждений, от мух отделён и выпит.

Мне интересно было, любил ли и слушал ли Тарковский современную ему музыку. Не современных симфонистов, а рок-н-ролл или что-то другое, или, не приведи господи, эстраду. В его дневниках много упоминаний и рассуждений о симфонической музыке, об опере, о старинной музыке и, конечно же, о духовной. В этом он был глубоким знатоком и ценителем. Однако нет ни одного упоминания о современных исполнителях, даже о знакомом ему Высоцком. Он неоднократно писал о Высоцком, упоминал его, говорил об их дружбе, но никогда не говорил о его песнях, не анализировал, не отзывался о них. Он наверняка мог знать и слышать и «Пинк Флоид» и «Лед Зеппелин»… В конце 1960-х и начале 1970-х была масса замечательной британской музыки, которой многие его сверстники наслаждались и ею питались. А у него нет ни слова, ни полслова об этом.

К сожалению, дамы, знавшие его, не смогли мне сказать, что именно он слушал, но музыка во время застолий звучала. Крутились пластинки, были танцы, и Андрей, бывало, танцевал. И весело это делал. Что мне точно сказали – он любил «Битлз». Очень любил и, если не ошибаюсь в точности формулировки, считал их коллективным Моцартом современности. Его современности.

Встретившие нас в Мясном дамы бывали с ним за столом и с удивлением, досадой говорили о том, что многие считали его мрачным, скучным, лишённым юмора и далёким от веселья человеком. Они говорили, что, напротив, он был душой компании, а также центром и главой веселья и застолья. Бывал в этом неутомим.

На кухне я увидел несколько бутылок. Этикетки и силуэты бутылок знакомые, но сами бутылки явно давние. Джин, виски. Мне сказали, они были привезены специально для фильма «Сталкер». Для сцены в баре в самом начале. Забавно было встретить бутылки, которые я впервые увидел девятиклассником, сидя в зрительном зале кинотеатра «Москва» в городе Кемерове…

Было много разговоров, которые я помню, но не могу передать, поскольку они велись за столом, хоть совсем немного, но охмелевшими людьми. Одна фраза меня поразила:

– Надо отдать должное Ларисе (жене Андрея): что бы ни делала, она никогда ни малейшим образом не сомневалась в том, что Андрей гений.

Услышав это, я совершенно искренне спросил:

– А что, кто-то в этом сомневался?!

Две дамы переглянулись и грустно заулыбались.

Когда по всем ощущениям пришло время покидать этот дом и Мясное, я почувствовал нестерпимое желание, сильнейшее, почти детское… Я ощутил потребность взять из этого дома хоть что-то. И это не было похоже на желание отковырять камешек от Колизея или подобрать что-то у подножья Везувия. Нет! Я хотел что-то живое и тёплое из этого дома. Я сказал об этом. Я не ожидал получить ничего ценного или бесценного.

Хранительницы дома подумали, завели меня в кабинет, огляделись, а потом взяли с камина… я даже сначала не понял, что это. Сперва я подумал, что это комок сухой травы…

– Возьмите, это гнездо зяблика. Андрей любил их собирать во время прогулок по осени. Он приносил их домой. Находил их красивыми. Это он когда-то принёс, оно здесь и лежало.

Мне в руку легло маленькое круглое гнездо, сплетённое из веточек, тонюсеньких прутиков и травинок. Между веточек и прутиков был искусно уложен пух, почти тончайший войлок… Маленький домик малюсенького прекрасного существа. Птицы.

Вспомните «Зеркало». Вспомните, как птица садится на голову мальчика. Я ощутил себя этим мальчиком. Меня почему-то всегда пугал этот эпизод. Эта странная картинка. Но в тот момент, когда взял в руки гнездо, я испытал радость. Я никогда не видел гнёзд зябликов. В окрестностях сибирских городов и в парках города Кемерова их попросту не было. Но всему своё время…

Я уезжал из Мясного под закат. До Воронежа нужно было ещё проехать пару сотен километров. Мы ехали ухабистой дорогой вдоль поля, в руках я держал деревянную мисочку, которую мне дали, чтобы положить туда гнездо, ценнее которого для меня в тот момент ничего не было…

Мы ехали, и я отчётливо вспоминал слова Тарковского из его документального фильма «Время путешествий». Этот фильм длительностью чуть больше сорока минут снимал то сам Андрей, то оператор. По сути, это съёмки тех мест, по которым Тарковский и Тонино Гуэрра ездили выбирать натуру для фильма «Ностальгия». Тонино Гуэрра показывал многие удивительные места, старинные городки и деревни. Тарковский писал об этом в дневниках.

Когда я смотрел фильм, мне непонятны были едва слышные слова Тарковского, которые он говорил за камерой:

– Нет, Тонино, нет, это не годится. Мы не можем здесь снимать. Здесь слишком красиво. Это слишком красиво само по себе.

Мне непонятны были эти слова, которые я слышал неоднократно. Когда я покидал Мясное, они мне были не просто понятны – они мне были ясны.

Нельзя, неправильно снимать и присваивать, пользоваться уже созданной другим мастером красотой. Художник не должен этого делать. Художник должен видеть не очевидную другим красоту, которая без него не видна и не слышна. Художник должен быть призмой, оптикой, что открывает красоту, что позволяет человеку, занятому совсем другим, человеку, который, возможно, всю жизнь строит, лечит, учит, выращивает, служит, покупает, продаёт… Художник даёт человеку возможность взглянуть через себя на его жизнь и увидеть её хоть ненадолго прекрасной.

Я ехал под темнеющим небом в сторону заката. Закат плыл перед глазами, расплывался, потому что в глазах стояли слёзы, радостные слёзы прикосновения к искусству. К подлинному искусству жизни, которое удалось Андрею Тарковскому воплотить только в этом маленьком доме, в маленькой деревне Мясное, где он иногда был счастлив и где хоть что-то, кроме своих фильмов, сценариев и записей, он сделал как мог и хотел.