Читать онлайн «Иные песни». Страница 119

Рискнем утверждать: даже средний уровень польских авторов фантастики последних десяти — пятнадцати лет (жестко критикуемый, кстати, самими поляками) совершенно недостижим для подавляющей части русскоязычных авторов. К тому же фантастика в Польше сохраняет для авторов возможность «роста вглубь», усложнения (в отличие от быстро сходящего на нет потенциала русскоязычной жанровой прозы; да и то сказать: список вышедших в 2012 году первоизданий в русскоязычной фантастике насчитывает под восемьсот позиций — где уж тут говорить о росте качественном!).

В начале 2000-х в Польше происходит своеобразная смена поколений: выходят дебютные книги серьезных, нестандартных, выламывающихся за рамки жанра авторов. Авторов, которые продолжают активно печататься до сегодняшнего дня. Среди них нужно назвать Л. Орбитовского, В. Шостака, Щ. Твардоха, М. Цетнаровского, Я. Малицкого, А. Каньтох, В. Шиду и др.

В целом сейчас в польской фантастике сложилась парадоксальная ситуация. Критиками и писателями положение ее описывается как «кризис». Но элементы кризиса, видимые изнутри (падение тиражей, финансовые проблемы издательств, закрытие ряда специализированных журналов, укрепление сектора чисто развлекательной фантастики), при взгляде снаружи все равно перекрываются сильными позициями. И это те позиции, которые вызывают зависть у стороннего наблюдателя: существование нескольких конкурирующих журналов и живых, активных фэнзинов; активность клубов любителей фантастики, остающихся реальными центрами работы с фэнами; быстрый перевод новинок как развлекательной, так и интеллектуальной западной фантастики; сохранение роли профессиональной и любительской критики при вариативности и множественности активных медиа-площадок; заинтересованность издательств в своем читателе — работа (иногда с полугодичным интервалом) по информированию целевой аудитории о планах, размещение отрывков, благожелательное реагирование на критику и замечания; существование нескольких быстро развивающихся специализированных издательств, не боящихся экспериментировать с жанрами и формой…

Ergo: польская фантастика в нынешнем своем состоянии — это несколько десятков авторов, которые все еще пишут по-разному и о разном; это жанр, не чурающийся экспериментов с формой и сюжетами.

Что же изо всего этого известно нам?

Увы, не так уж и много.

Ст. Лем (изданный — но прочитанный ли, осмысленный ли?). А. Сапковский (быстро сделавшийся культовым, породивший в русскоязычной фантастике волну эпигонства циклом «Ведьмак», но куда прохладней принятый как автор «Гуситской трилогии»). Ф. Крес, изданный всем корпусом своей «Книги Всего» и довольно неоднозначно, хоть в целом благожелательно, встреченный читателями. Да несколько так и не выстреливших попыток (Э. Бялоленцкая, Т. Колодзейчак, В. Баневич — всё это книги, в лучшем случае, рубежа двухтысячных). И все.

Все?

Слова нам врут. Мы пытаемся описать, охватить, заключить человека в оправу определений, стикеров, ярлычков. И нам кажется, что это удается. Но остается — только пустая оправа, ярлычки, стикеры. Человек же — ускользает, остается между словами.

Настолько же непросто уловить в оправу слов Дукая-человека или хотя бы Дукая-автора. Но можно — как минимум — привести те сведения, из которых биография любого писателя состоит.

Яцек Дукай родился в 1974 году в Тарнове. Изучал философию в Ягеллонском университета, первый рассказ опубликовал в 16 лет («Золотая галера» в февральском номере ежемесячника «Fantastyka» за 1990 год). Книжный дебют — сборник повестей «Ксаврас Выжрын» в 1997 году. На сегодняшний день — автор 10 книг — 7 романов и 3 сборников повестей и рассказов. Многократный номинант и лауреат всех, пожалуй, значимых жанровых и общепольских литературных премий (19-кратный номинант и шестикратный лауреат премии им. Я. Зайделя; 3-кратный лауреат премии им. Е. Жулавского (включая премию 2012 года за повесть «Science Fiction»); 5-кратный лауреат премии SFinks; лауреат Европейской Литературной Премии за 2009 год. Общее число полученных литературных премий — 25).

Я. Дукай — писатель, к которому читатели не относятся равнодушно — вне зависимости от того, любят они его или высказываются зло и раздраженно.

Что важнее — всякое поколение читателей создает для себя собственный образ автора, опираясь на предпочтения своего «здесь-и-сейчас», на неуловимый «цайтгайст». Всякий писатель становится заложником им написанного. Произведение, замеченное читателем, делается визитной карточкой, но и превращается в своеобразную стигму писателя. Я. Дукай — не был исключением. Но и всегда упорно сопротивлялся попыткам зажать себя рамками единственного текста.

Первый же опубликованный рассказ («Золотая галера»; вариация на тему конца света в мире теократического будущего) сделался знаковым: именно он был переведен на ряд иностранных языков (в том числе на русский (в 1993) и английский (в 1996)); и именно он стал первой «визиткой автора». И, пожалуй, именно его автор не любит сильнее прочих своих текстов.

Потом вышел «Ксаврас Выжрын» — вещь зрелая и отчаянно неполиткорректная по отношению ко всем подряд: полякам и польским национальным мифам, русским, американцам, средствам массовой информации, освободительным движениям и терроризму как способу решения политических проблем — и о «Золотой галере» забыли.

В 2002 году Дукай вышел за рамки «фантастического гетто» (термин, кстати, вполне актуальный и для Польши) и стал известен широкой публике как автор рассказа «Собор», по которому Томаш Багиньский создал мультипликационный фильм, номинированный на «Оскар». Это последнее — внешнее по отношению к самому автору — обстоятельство сделало Дукая заметным и для «читающей публики» вообще, а не только для любителей фантастики.

Продолжающиеся эксперименты с сюжетом и языком уводят Дукая все дальше от форматной литературы. Но уже с выходом первых его произведений сделалось ясным: книги его — из тех, что выламываются из жесткой сети конвенций и ярлыков.

Впрочем, стигматизация, увы, непобедима: на сегодняшний день для польского читателя Я. Дукай — прежде всего автор «Льда», самого объемного и самого сложного его романа.

Не самый, впрочем, худший вариант «стигмы».

Сам автор говорит о подобных метаморфозах своего образа в глазах читающей публики с изрядной долей иронии: «Я отдаю себе отчет в существовании фракции читателей, для которых „настоящий Дукай“ — это „Черные океаны“ и, быть может, „Превосходное несовершенство“ („Metallica закончилась на „Kill ‘Em All““), а остальное — некие литературные странности, — и фракции, которая не переваривает этих более ранних вещей, я начинаюсь для них с „Иных песен“; также существует немалая группа уже воспитанная на „фантастике empick’овой“, для которой я вообще являюсь символом литературы „невозможной к прочтению“: вместо того чтобы писать просто и прозрачно, в рамках стандартного американского повествования, я позволяю себе — о, ужас — сгущение фраз и „языковые эксперименты“, а потому для них совершенно ясно, что это книги не для нормальных читателей, но лишь для снобов и критиков, которые „хвалят, потому что не понимают“».

Но «поле поражения» Дукая — шире, чем его книги и их восприятие читательской аудиторией. Не менее важен он для польского читателя и как критик.

Здесь необходимо поясняющее отступление. Фантастика — единственный, пожалуй, жанр, где есть не просто устойчивая целевая аудитория, но аудитория активная. К тому же среда любителей фантастики плотна и пронизана взаимопересекающимися практиками: вчерашние читатели склонны испытывать свои силы на литературной ниве, авторы охотно общаются — реально или виртуально — со своими читателями. Наличие же устойчивой аудитории делает востребованным компетентное мнение, обостряет проблему критиков и критики.

Поскольку же внимание профессиональных литературных критиков к жанровой прозе чаще всего спорадично и случайно, эксперты рекрутируются из самой фэнской среды. Однако «свои» критики — вчерашние, по сути, читатели — компетентны в вопросах внутрижанровых (поскольку много и активно читают), но всегда испытывают сложности с аналитическим усилием, с переводом впечатлений на профессиональный язык.

В этих обстоятельствах писатель — особенно состоявшийся, обладающий четкой этической и эстетической позицией и не менее четкой аудиторией, — часто становится просветителем и критиком. Эта позиция удобна для обеих сторон: читатели получают доступ к референтному мнению, авторы — лишнюю возможность манифестировать собственные взгляды. В этом смысле критические обзоры, например, М. Суэнвика формировали киберпанк в не меньшей степени, чем романы У. Гибсона.

Эта ипостась теоретика и критика важна и для понимания Я. Дукая. С конца 90-х и по сегодняшний день он остается активным участником такой работы с читателем. Что важнее — Дукай жестко отстаивает свой взгляд на литературу и чужд любой цеховой солидарности (той самой, которая низводит до бессмысленности любую критическую работу).