Читать онлайн «Глориана; или Королева, не вкусившая радостей плоти». Страница 83

Рыцарство расцветет вновь, однако сделается несколько более практичным под влиянием Принца Артура, ибо он убавит чуток романтики (ощущая, быть может, что в собственной его истории ее уже в достатке) и усугубит реализм, так что честь станет одновременно и чем-то более чуждым, и чем-то более привычным, нежели была ранее для многих и многих.

Они поженятся в ноябре, как раз вовремя, чтобы отправиться в Странствие по Державе, всеобъемлющее сезон Йоля. И, пока они будут в отъезде, стены великого дворца будут взломаны, и все их античные покои явлены, дабы свет пролился в каждый уголок, и обитающие там бродяги все будут устроены на специально для них созданных постоялых дворах, и большие секции некогда сокрытого дворца откроются для лондонцев, для их активного отдыха.

Принц Артур и Королева Глориана приступят к Странствию, взойдя на Государственный Барк, старинный Златой Барк предков Королевы, и устремятся вниз по реке к морю, дабы воспользоваться гостеприимством сира Амадиса Хлебороба и его родственников Жакоттов, чьи земли во множестве обрамляют великое устье. Артур и Глориана отплывут из дока Чаринг-Кросса на высоком золотом судне, скользя меж набережных с шеренгами голых вязов. Сквозь густую мертвую листву, прячущую копыта их бурых и вороных коней, по обе стороны поскачут рыцари, что эскортируют барк. Они облачатся в доспехи темно-золотые и серебряные, накидки их будут орельдурсовыми, и копья их, несомые отвесно, продемонстрируют все великие рыцарские гербы Альбиона. И Королева, когда барк минует стены Лондона, взглянет на реку, на холмы, темно-зеленые и желтые, и она обернется к консорту, облаченному в черный бархат, в неловкой короне – чернеющие рубины и золото, – и она обнимет его и молвит ему:

– Ах, любовь моя! Сколь трезвомыслящим корольком сделался ты!

А позади них пребудет дворец, чьи купола блестят и крыши взмывают и ниспадают чарующим приливом; чьи башни и минареты дыбятся мачтами и остовами погибших кораблей.

Несмотря на всю лестную прессу и несколько наград, в 1978 году, когда этот роман был издан в Англии, его приняли не бог весть как. Литературное приложение к «Таймс» возненавидело его достаточно пространно и, кажется, зарядило кое-кого из знаменитостей отправиться на телевидение и сообщить, как же сильно они эту книгу презирают. Жермен Грир, кривя губы так, как удается только ей, и Иегуди Менухин[1], дрожа от неприязни так, как удавалось лишь ему, сочли «Глориану» положительно омерзительной, признавая при этом, что они ее не читали. Я начал было думать, что породил барахло, но дела поправились – и появились более позитивные рецензии. Анджела Картер, Кэролин Слотер и Д. М. Томас были к книге очень добры, а Питер Акройд[2] не только похвалил ее в печати, но и похвалил ее снова на ТВ, и на радио. Затем «Глориана» стала бестселлером в Великобритании и Польше, обзавелась множеством зарубежных изданий, и я счастлив сказать, что с тех пор она не прекращала допечатываться в Англии. На деле сейчас есть два английских издания «Глорианы» – ее включили, к немалому моему удовольствию, в отличную серию «Шедевры фэнтези». Надеюсь, я говорю обо всем этом с надлежащей скромностью, ведь «Глориана» была замыслена по ассоциации с двумя книгами, которыми я премного восхищаюсь, обе они – неоспоримые шедевры, ставшие вехами каждая в свою эпоху; одну отделяет от другой около четырехсот лет. Первая – «Королева Духов» Спенсера[3], вторая – «Титус Гроан» Пика[4].

Само собой разумеется, я не имел удовольствия встречаться со Спенсером, однако я хорошо знал Пика, и он был добр ко мне, когда я, еще будучи подростком, познакомился с ним в 1950-х. Впоследствии мы стали друзьями, и, когда он очень тяжело заболел, я счел своей святой обязанностью не давать другим забыть его имя и его книги – он тогда временно вышел из моды. Я особенно горжусь тем, что вместе с Оливером Колдкоттом (он умер несколько лет назад) всячески способствовал изданию трилогии о Титусе в серии «Новая классика» издательства «Пенгуин» – мы наконец донесли ее до массового читателя. Пик был самым настоящим гением, его графика и живопись были талантливы не менее, чем поэзия и проза. Мне более чем повезло познакомиться с ним и его семьей. Его жена Мейв Гилмор также была выдающейся художницей, не обделен талантами и его сын Фабиан, и в данный момент я подготавливаю личные воспоминания с участием детей Пика – Себастиана, Фабиана и Клэр – о любви, которую Мервин и Мейв делили на двоих, и о том, каким испытаниям подверглась эта любовь в его последние годы. Пик был образцовым человеком и творцом, он служил мне примером всю мою сознательную жизнь. Именно благодаря ему я понял, что посредством фэнтези можно решать настоящие проблемы живых людей, и, хотя в основном мое раннее фэнтези было характерной героико-приключенческой беллетристикой, я хотел написать по меньшей мере одну книгу, которой сказал бы Пику «спасибо».

В своем раннем цикле статей «Аспекты фэнтези», написанном для британского журнала «Сайенс Фэнтези»[5]я размышлял над тем, что Гарри Левин[6] называет «призрачный дворец сознания». Эта идея принадлежала поколению, которое осознало, что у сюрреалистических притч Кафки есть психологический и философский смысл, и анализировало почти все фантастическое искусство с той точки зрения, как оно связано с подсознанием и влияет на общество. Подобно Пику, я вырос на «Пути паломника», великой моральной аллегории Баньяна[7], и невинно полагал, что все книги пишутся так, чтобы их можно было прочесть по крайней мере на двух уровнях. В этом свете я читал и романы о Горменгасте (хотя сам Пик отрицал намерение создать какой-либо второй план), и Лавкрафта и иных фантастов (которые также отрицали, что намеренно сочиняют аллегории). В «Аспектах фэнтези», которые много позднее легли в основу моего длинного эссе «Колдовство и дикая романтика», я обратил внимание на то, что Горменгаст может олицетворять собой голову человека, а лабиринты и катакомбы замка – это внутренние процессы психики.

Точно так же я читал Спенсера как намеренную аллегорию, отдавая себе отчет в том, что поэма повествует о рыцарской христианской добродетели, олицетворяемой, как считал Спенсер, Глорианой, Королевой Духов, Елизаветой I Английской. Читатели-современники во многих случаях узнавали в обитателях ее волшебного двора конкретных людей, и Спенсер восхвалял Елизавету за идеальные, с его точки зрения, добродетели, которые, соответственно, были и добродетелями всей Англии. Редко кто оспаривал тот факт, что «Королева Духов» – документ политический, созданный с целью утвердить рождение Британской империи, какой мы ее знаем; ту же цель преследовали и другие елизаветинские тексты, воспевавшие разнообразные «артуровские» Круглые столы и прочее рыцарство. «Неистовый Роланд» («Неистовый Орландо») Ариосто – образец более полный и, возможно, лучший, и с его автором я спорить не могу. Однако, будучи ярым антиимпериалистом, я не мог не спорить со Спенсером, тексты которого, по большей части, люблю.

И Спенсера, и Ариосто я изначально прочел в изданиях для юношества. В то время я, разумеется, без единого вопроса принял предлагаемые ими описания рыцарства (истории о благородном самопожертвовании трогают меня по сю пору). Естественно, я впитал, как впитывает всякий английский школьник, аргументы Шекспира и Марло касательно божественности королей. Взрослея, я не терял страсти к этим писателям, однако мир вокруг становился все сложнее, и я научился подвергать сомнению некоторые из их допущений. Я стал понимать, что предлагаемый ими идеализм несколько расходится с моим опытом, ибо взрослел в эпоху, когда вся основа британского империализма подверглась сомнению. Помпезность и торжественность викторианцев уступали место рациональности людей вроде Олдоса Хаксли и Джорджа Оруэлла, понимавших, как легко наш идеализм можно запрячь в карету особых интересов властей.

В первые 15–20 лет жизни я наблюдал за свертыванием Британской империи, по мере того как все больше и больше ее территорий провозглашали независимость. Мои современники видели, как наши войска выполняли «надзорные» обязательства в странах, где были нежеланными гостями в то время, и, в большинстве случаев, всегда. С империей было покончено, и мы осознавали, сколь острую нелюбовь местного населения вызывали все годы, пока нас кормили рассказами о том, как благодарны «варварских племен сыны»[8] за милостивую протекцию британского флага. Все чаще СМИ писали о том, какой смесью иллюзий и силы поддерживалось это впечатление.

Начав сочинять собственную беллетристику, я наполовину подсознательно писал о древних империях (вроде Мелнибонэ из цикла об Элрике), почти растерявших власть; о помпе и церемониале, оберегающих иллюзию силы и славы; о лжи и насилии, подавляющих инакомыслие. Мои книги о лейтенанте Бастейбле и гигантских дирижаблях Pax Britannica[9], о Джерри Корнелиусе и циничных аргументах скомпрометированной власти, о жестокой империи Гранбретани были вариациями на схожие темы; точно так же «Глориана» повествовала о женщине, что олицетворяет Государство для народа, но полна боли, фрустрации и замешательства в частной жизни.