Читать онлайн «Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы». Страница 177

Во-вторых, нужно задуматься о том, почему современные миграционные потоки, даже масштабные, действуют на основе малых, отдельных миграционных единиц, в которые входит всего несколько человек. Ответ прост: размер миграционной единицы обусловлен способом, которым современные переселенцы пытаются извлечь выгоду из более развитых экономик. В современных условиях индивидуальные иммигранты могут получить доступ к новым благам, найдя работу в промышленном секторе или секторе услуг, за которую хорошо платят – по крайней мере, с точки зрения самого иммигранта. Основополагающий принцип здесь заключается не в том, что миграционные единицы всегда небольшие, а в том, что они соответствуют способам получения прибыли при переселении в страну с более развитой экономикой. Все страны Европы 1-го тысячелетия были преимущественно сельскохозяйственными, с крайне низким уровнем развития технологий. В результате даже на развивающейся периферии Римской империи мигрант вряд ли мог найти более или менее хорошо оплачиваемую работу, за исключением тех немногих, кто мог поступить на военную службу к одному из вождей приграничных народов. Тем, кто хотел получить сразу большую прибыль, переселяться поодиночке или в составе маленькой группы не было смысла. В этих условиях необходимо было прибыть с большим войском, чтобы разбить имеющегося правителя и заставить империю признать вас в роли ценного торгового и дипломатического партнера в этом регионе приграничья. Хотя такого рода миграционные группы не встречаются в современном мире, они прекрасно укладываются в рамки основополагающих принципов, определяющих все потоки. Масштабное хищническое вторжение было лучшим способом получить доступ к новым богатствам с помощью миграции в 1 – м тысячелетии – каковым сейчас является индивидуальное переселение.

Уровни развития также объясняют другую странность этих перемещений II–III веков – тот факт, что многих воинов сопровождали женщины и дети. Германская Европа в первых веках н. э. была отсталым регионом, где на маленьких фермах производили мало излишков продовольствия. В результате экономика не могла поддерживать большие профессиональные войска; запасов сельскохозяйственной продукции, которыми располагали короли в IV веке, и то хватало лишь на отряд в сто – двести человек. Значит, как и в случае с бурами, они не смогли бы набрать достаточно профессиональных военных для проведения масштабной разведки в поисках приемлемого местечка в римском приграничье – таких специалистов в германском мире было слишком мало. Нужны были рекруты из более широкого класса, а у большинства из них были семьи. Эти воины, разумеется, не стали бы надолго оставлять жен и детей – за исключением разве что некоторых совсем молодых, – но даже недолгая разлука, пока разведывательный отряд ищет пригодную для поселения местность, могла подвергнуть их серьезной опасности. Следовательно, в тогдашних условиях было вполне естественно для разведывательных отрядов численностью 100–200 человек брать с собой многочисленных членов своих семей[697]. Женщины были даже в разведывательных отрядах буров. Более крупные экспедиции всегда производились смешанными группами, и женщины отнюдь не стояли в сторонке, когда дело доходило до битвы; они заряжали ружья и даже стреляли из них при необходимости. Германским женщинам II века заряжать было нечего, но и они, без сомнения, играли свою роль, даже в важных военных экспедициях. Хотя в источниках германские миграционные потоки кажутся странными, как по размеру, так и составу, в свете компаративных исследований они отвечают всем принципам миграционного поведения, если учесть различия между 1-ми 3-м тысячелетиями.

Эволюционирующие модели развития и миграции в римский период достигли пика в так называемом переселении народов – Völkerwanderung. Во второй половине IV–V веке в европейской истории появляется череда групп мигрантов, насчитывающих 10 и более тысяч воинов с семьями, которых оказалось вполне достаточно, чтобы уцелеть при прямом столкновении с военными и политическими структурами Рима. В общем и целом эти необычные волны массовой миграции были спровоцированы пересечением в критический момент нескольких тесно связанных путей развития. Во-первых, к периоду с середины до конца VI века процессы экономического и политического развития среди германцев достигли той точки, на которой политические структуры стали обладать достаточной силой, чтобы удерживать вместе огромные отряды воинов и их семей в довольно крепком союзе. Во-вторых, эти структуры были созданы благодаря миграционным процессам II–III веков и появились достаточно быстро после них, чтобы сохранить тенденцию к миграции, способную активизироваться при благоприятных обстоятельствах – либо если того требовали условия жизни. И в-третьих, что, возможно, является другой стороной той же монеты, в их экономических структурах не успела укорениться традиция возделывания одних и тех же земель, а потому германцы считали вполне приемлемым перенести свою деятельность на новые территории.

На фоне долгого развития германского мира (и в особенности недавних событий кризиса III века) существование и активность этих крупных миграционных групп вполне объяснимы, но это не должно скрыть от нас необычную природу их действий. Поскольку, хотя их союз был более прочным, чем таковые I века, ни одна из групп, изначально пришедших с периферии империи, сама по себе не была достаточно велика, чтобы успешно противостоять ей, однако результатом их коллективной деятельности, как мы видели, стал крах Римского государства. И этот весьма неожиданный исход сам по себе был итогом пересечения связанных исторических событий и долгосрочных моделей развития.

Во-первых, свою роль сыграл нечаянный стимул, предоставленный гуннами, из-за которых немало племен (преимущественно германских) перешли границы по Рейну и Дунаю и ступили на римскую почву приблизительно в одно и то же время, тем самым не дав Риму уничтожить их. Если бы эти группы – даже притом, что они были многочисленнее прежних, а их союзы – крепче, – прибыли в империю поочередно, их бы уничтожили; плюс их по-прежнему было слишком много, чтобы они могли составить общий коварный план по разрушению Римского государства. Ключевым элементом, которого не хватило германскому миру на периферии, в отличие от арабов, была нехватка собственного Мухаммеда, который бы предоставил им новую идеологию, альтернативную римской. Но во-вторых, едва вновь пришедшие германцы утвердились на имперских землях, как процессы политического объединения, которые были запущены уже давно, довольно быстро достигли кульминации. Этот момент часто упускался в традиционной националистской историографии. Настаивая на том, что группы, основавшие в конечном итоге государства – преемники Римской империи, – это древние и неизменяющиеся «народы»[698], исследователи упускали тот факт, что большая часть их описывается как новые коалиции, сформировавшиеся на территории империи из нескольких племен (обычно трех-четырех), которые были не связаны друг с другом по ту сторону границы. Вестготы и остготы, меровингские франки, коалиция вандалов и аланов – их появление стало новым шагом в сторону организации варварских политических структур, это был новый виток эволюции, создавший достаточно крупные объединения (способные выставить 20 тысяч воинов или даже больше) для уничтожения Западной империи[699].

Союзы такого масштаба (а без вторжения гуннов все эти народы вряд ли устремились бы к римским границам) создавались в процессе миграции отнюдь не случайно. Новые и куда более крупные политические образования, ставшие основой государств – преемников империи, не смогли бы появиться вдали от границы. Уровень экономического развития, превалирующий на периферии в IV веке, не позволял производить достаточно излишков продовольствия, чтобы политические лидеры могли набрать столько последователей. Только когда у них появилась возможность напрямую черпать из экономики империи и когда внешняя угроза в лице Рима стала дополнительным стимулом к объединению, германцы получили прочную экономическую и политическую базу для подобных коалиций. Политические структуры были продуктом превалирующих уровней развития (и ограничивались ими же), а потому новые сообщества, создавшие в дальнейшем государства, не могли бы образоваться в сугубо варварских культурных условиях[700].

Но если переселение народов и впрямь можно рассматривать как кульминацию развития варварских обществ в римскую эпоху, то его итоги коренным образом изменили пути развития во всей Европе. Для начала, новые государства, возникшие на бывшей территории Западного Рима, сделали имперскую Европу значительно менее «имперской». Эпицентр межрегиональной власти в Западной Европе решительно сместился к северу приблизительно в середине тысячелетия, вторая половина коего прошла под эгидой не Средиземноморской империи, а преимущественно франкских династий, чье господство основывалось на экономических и демографических ресурсах, имевшихся к северу от Альп между Атлантическим океаном и Эльбой. Опять-таки, это явление можно рассматривать как главный итог тенденций развития, заложенных в римский период. Тот факт, что новая империя в Западной Европе была основана на солидном куске бывших римских владений, включив в себя немалую часть ее периферии, – явный признак того, что эта самая периферия за предыдущие века претерпела глубокие преобразования в результате взаимодействия с Римом. В начале 1-го тысячелетия в землях по обе стороны от Рейна не могла бы существовать империя, там было слишком мало населения и средств, но развитие в римскую эпоху на обоих берегах реки радикально изменило ситуацию. В то же время политические структуры послеримской Западной Европы, где господствовали франки, и прежде всего милитаризация землевладельческой элиты означали, что это новое имперское государственное образование отличалось от своего предшественника. Не имея возможности систематически облагать сельскохозяйственное производство налогами, она была менее грозным и самодостаточным формированием, а значит, ей требовалась прибыль, получаемая в ходе экспансии, – только тогда правители смогли бы объединить под своей властью всех крупных землевладельцев. А если обстоятельства не позволяли вести экспансию, начинались периоды раздробленности, когда власть быстро утекала из центра в области на периферии. Периоды централизованной власти при внешней агрессии – отличительные черты империи – чередовались во второй половине тысячелетия с временами раскола там, где римский империализм ранее навязывал более крепкий порядок. В некотором смысле существующее в Европе на протяжении первых пяти веков неравенство было отчасти подорвано тем фактом, что имперская Европа стала менее имперской.