Читать онлайн «Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы». Страница 170

В этой первой революции среди европейских варваров поздней Античности роль миграции порой оказывалась более важной, порой – менее, и она всегда шла бок о бок с процессами социально-экономической и политической трансформации. Однако, как правило, имело место перемещение населения, в особенности в направлении к римским границам, где контакты с развитым Средиземноморьем, приносившие большие доходы, можно было максимизировать. Славянская эпоха началась с аналогичной схемы миграции в конце V–VI веках, когда славяноязычные группы вступили в контакт с Византийской империей и нашли способы извлекать выгоду из близости к ней, что запустило глубокие процессы преобразований в их собственных сообществах. Но когда в IX–X веках процесс формирования государства резко ускорился, миграционная модель может привлечь внимание исключительно своим отсутствием. Новые славянские и скандинавские государства сформировались на тех же землях, без попыток переселиться к центру притяжения в лице более развитой имперской Европы.

Нам необходимо рассмотреть еще лишь одну проблему, прежде чем данное исследование варварской Европы подойдет к завершению. Почему давно установившиеся миграционные модели, так часто встречавшиеся на протяжении двух третей тысячелетия, резко прекратили свое существование в последних его веках?

В середине 890-х годов последняя волна грозных кочевников вторглась в сердце Европы. Пройдя по следам гуннов и аваров, мадьяры постепенно перешли с северного побережья Черного моря к Альфёльду. И итог был вполне предсказуемым – точно таким, как в прежние времена: «[Мадьяры] опустошили всю Италию, и после смерти от их рук многих епископов италийцы попытались одолеть их, и двадцать тысяч человек пали в битве в один день. Они ушли тем же путем, каким пришли, и возвратились домой, уничтожив большую часть Паннонии. Они коварно направили послов баварам с предложением мира, чтобы разведать их земли, что – увы! – принесло зло и потери, невиданные ранее, в Баварское королевство. Ибо мадьяры пришли нежданно, великой армией, переправились через реку и вторглись в королевство Бавария грозным войском, и за один день принесли страшное опустошение, убивая и сея разрушения огнем и мечом, на территорию в пятьдесят миль в длину и пятьдесят в ширину»[686]

Жители Альфёльда и соседних регионов, в том числе Великой Моравии, располагавшейся на территории современной Словакии, вскоре были покорены, и отряды мадьяр свирепой волной прокатились по северу Италии и югу Франции, с яростью, которой не видели и во времена Аттилы, в то время как полноценные их армии трижды разбили противников из Восточно-Франкского королевства за первое десятилетие X века.

Но один элемент обычных для кочевников развлечений отсутствовал в путешествии мадьяр по Европе. Пятьсот лет назад две волны нашествия гуннов на запад (к северному побережью Черного моря в 370-х годах, затем, через поколение, на Среднедунайскую равнину) вынудили полузависимых, преимущественно германоязычных клиентов Римской империи массово ринуться вперед через ее границы. Через двести лет появление аваров к западу от Карпат заставит лангобардов двинуться в Италию, а многочисленные группы славян – вообще во всех направлениях: на юг к Балканам, на запад до Эльбы, на север к Балтике и даже на восток, судя по всему в центральные земли будущей Руси. Не менее разрушительная активность мадьяр не вызвала никаких заметных перемещений населения (исключая, разумеется, миграцию их самих). Почему? Ответ заключается в динамической взаимосвязи между миграцией и развитием, которые происходили на европейских просторах на протяжении предыдущего тысячелетия.

Отсутствие вторичной миграции, вызванной приходом мадьяр, удивляет, поскольку в данном исследовании мы уже установили, что, несмотря на более современные тренды сегодняшней науки, посвященной нашему периоду, миграцию необходимо рассматривать как характерную черту 1-го тысячелетия. Нынешняя тенденция, конечно, не исключает миграцию как явление 1-го тысячелетия, но склонна принижать ее важность. В некоторых работах даже самого слова «миграция» стараются избегать, поскольку оно ассоциируется с упрощенной развязкой модели «гипотезы вторжения», которая превалировала в науке вплоть до конца 60-х годов. С этой точки зрения миграция означала переселение огромной смешанной группы – «полноценного» населения, состоящего из мужчин и женщин, молодежи и стариков, – которая истребляла имеющихся жителей и захватывала их земли, быстро заменяя их материальную культуру своей. Эта модель использовалась чрезвычайно широко и затянула развивающуюся археологию в тупиковые миграционно-центрированные схемы, убивавшие творческую жилку. Кроме того, как с тех пор не раз указывали археологи, модель, по сути, ничего не объясняла, потому что никогда не задавалась вопросом о том, почему большие группы могли вести себя подобным образом. Поэтому вполне логично, что в дальнейшем археологи сосредоточились на других потенциальных причинах изменений материальной культуры. И их великое множество. Все, от смены религии до сельскохозяйственных инноваций и социального развития, могло оказать на нее огромное влияние. Крайне подозрительное отношение к миграции также пересекло междисциплинарные границы. Некоторые историки, специализирующиеся на периоде раннего Средневековья, теперь убеждены в том, что абсолютно все, что хоть как-то относится к старой гипотезе вторжения, не имеет связи с реальностью, а потому готовы считать недостоверными любые исторические источники, в которых встречаются упоминания о схожих с миграцией феноменах.

Однако целью данного исследования было заново, беспристрастно изучить все данные о миграции в 1-м тысячелетии, чтобы прежде всего переосмыслить ее в свете того, что собой представляет миграция в современном мире. И с этой точки зрения один из важнейших выводов заключается в том, что сведения о переселении в 1-м тысячелетии более весомые и вразумительные, чем было принято считать в последнее время. Глубоко укоренившееся желание избежать упоминания миграции (более успешное, чем в случае Бэзила Фолти в сериале «Фолти Тауэре», который изо всех сил старался не говорить с немцами о войне) теперь не давало им в ходе обсуждения поворотных моментов истории 1-го тысячелетия прийти к наиболее правдоподобному варианту развития событий и тем самым затрудняло анализ общих закономерностей развития, которые тогда имели место.

Из всех компаративных исследований следует непреложный вывод: одна из основных особенностей поведения человека разумного – использование движения, то есть миграции (я снова вернулся к этому, но думаю, меня простят…) в качестве стратегии для улучшения качества жизни, не в последнюю очередь для того, чтобы получить больше еды либо материальных ценностей. Размер миграционной единицы, баланс мотивации, тип места назначения и другие элементы варьируются в зависимости от обстоятельств, но общая суть явления присутствует так или иначе. На практике продолжают упоминаться две модели миграции, даже в работах, максимально нацеленных на принижение ее роли, – это «переселение элиты» для обозначения переселения больших групп людей и «волна продвижения» для малых миграционных единиц. Их преимущество в том, что они отличаются от старой гипотезы вторжения. Замещение элиты предполагает, что в целом в процессе приняло участие не так уж много людей и что их миграционная активность не оказала чрезмерно серьезного воздействия. Одна элита сменилась другой – что тут такого? Модель «волна продвижения» оперирует смешанными миграционными единицами (преимущественно семьями), но колонизация новых земель протекает медленно, постепенно, преимущественно мирным путем и не является намеренной, а намерение было одним из ключевых элементов старой модели вторжения, которая больше всего смущает нынешних ревизионистов. Сколько случаев миграционной активности в Европе можно успешно описать, опираясь на эти модели?

Некоторые – безусловно можно. С небольшими ошибками в хронологии, классический, прекрасно документированный пример переселения элиты – это Нормандское завоевание Англии в 1066 году. За последующие двадцать лет, как указано в Книге Судного дня, иммигранты, то есть нормандская элита, захватили сельскохозяйственные поместья Англии, прогнав или уничтожив уже имеющихся землевладельцев. Но подавляющее большинство исконного населения осталось на своих местах и после прибытия нормандцев. Под эту категорию подпадает и распространение вельбарской культуры (по крайней мере, отчасти) в I–II веках н. э., в какой-то степени и славянских систем, в особенности поселений корчакского типа, появлявшихся на преимущественно незаселенных нагорьях Центральной Европы, – они подходят под модель «волна продвижения». Однако в целом при изучении событий 1-го тысячелетия становится ясно, что эти модели слишком просты и узки, чтобы охватить все описанные в источниках случаи миграционной активности.